- Скажи мне, что ты видишь?

 

Я обернулся и посмотрел на нее. Вероника сидела рядом и смотрела на океан. Он все более и более приковывал к себе ее взгляд, и вот уже ее глаза превращаются в два маленьких океана. Океана боли. Боли за все: за весь мир, лежащий за ее спиной, и охваченный жесточайшей войной; за ее родных и друзей, которых пожрал этот выпущенный из клетки зверь; наконец, боли за саму себя, оставленную в этом мире практически в полном одиночестве. Но она не плакала, нет. Она уже не могла плакать. Смерть и зрелище растерзанных тел отучили ее от этого простого, но такого лечебного действия.

 

Я смотрел на нее, прокручивая в памяти все те дни, что мы вместе; те битвы, что мы прошли рука об руку, когда она повторила:

 

- Скажи, что ты видишь?

 

Я посмотрел на воду.

 

- Я вижу океан. Глубокий синий океан.

 

- Какой он?

 

- Какой?! Он сам по себе. Ему нет никаких дел до наших проблем и проблем этого мира в целом. Ему все равно: живем ли мы в радости и покое, или же убиваем и растаптываем друг друга. Он кормит нас, но вместо платы, океан иногда забирает к себе кого-нибудь из нас.

 

- Океан – пустыня, цвета неба. Пустыня – моя жизнь. – Внезапно произнесла Вероника. – Скажи, что лежит там, за водяной пустыней?

 

- Там… - у меня перед глазами до сих пор стояла картина: маленькая девочка, лет четырех, стоит на коленях перед убитой (хотя здесь скорее подойдет слово разорванной) матерью, и обнимает, словно баюкая, ее тело, не обращая внимания, что голова лежит трех метрах от всего остального; девчушка все кричала «мама, мама» плача и заходясь от крика. Картина «Апофеоз войны – 2». Неумелая пародия на жизнь, в которой все имеет извращенный, противоположный нормальному миру смысл. Поэтому очень хотелось надеяться, что хоть где-то царит мир и спокойствие. Даже если это место находится там, за горизонтом.

 

- Там совсем другой мир. Мир спокойствия и счастья. Там слово «жизнь» означает просто жизнь, а не отсчет часов от смерти до смерти. Там люди могут практически не замечать течение времени, считая, что их жизнь протекает однообразно, но за это однообразие я бы отдал полжизни.

 

- А там есть что-нибудь такое же, как и у нас? – спросила Вероника. При этом, в ее взгляде, обращенном ко мне читалось такое глубокое чувство, такое счастье того, что я рядом с ней, что мое сердце сжалось.

 

- Конечно есть. Любовь, например. Или жалость. Но…

 

- Что но?

 

- Но есть и негативные чувства: ненависть, зависть, предательство; и их, к сожалению, всегда больше. Каким бы человек ни был, он все равно просто двуногое животное, эволюционировавшие только в том, что избавилось от своих животных желаний и инстинктов. Но человек не сможет развиваться дальше, если не изгонит из себя все плохое, и не приобретет новые, положительные качества.

 

- Ты думаешь они это смогут?

 

- Конечно. – Разговора о том, можно ли чего-нибудь еще изменить по нашу сторону горизонта, мы еще ни разу не начинали. Да там и обсуждать нечего. И так ясно, что нет. – Я думаю, что если бы они не могли, то не стали бы нам подавать несбыточные надежды своей одновременно близостью и недосягаемостью. Но обо всем нам могут рассказать только люди оттуда.

 

Мы еще долго обо всем разговаривали, пока темнота не накрыла нас. Но и тогда мы продолжали, можно сказать, мечтать о том, что находится там, за океаном. Мы бы еще долго говорили, но Вероника в конце-концов уснула у меня на коленях, убаюканная звуками взрывов и выстрелов вдалеке. Я сидел на берегу, смотря на море, и поглаживая ее по волосам. Вода была сейчас спокойная, но уже потихоньку начинал подниматься ветер. Скоро шторм будет.

 

Внезапно какая-то светлая точка привлекла мое внимание. Похоже там уже хороший ветер. Точка то исчезала, то снова появлялась у меня на виду. И, очень похоже, ее несло на нас.

 

Я нагнулся к уху Вероники и прошептал:

 

- Проснись, любимая.

 

Она продрала глаза, наконец встала, сонно зевнула и потянулась.

 

- Смотри, там что-то плывет к нам.

 

Я указал ей на точку, уже увеличившуюся в размерах. Вероника внезапно потеряла всю свою сонливость и усталость. Ей начал передаваться мой живой энтузиазм.

 

Мы оба подошли к краю воды и начали всматриваться вдаль, не обращая внимания на то, что вода, накатывая, ласкала наши старые ботинки. В нас тлела надежда на то, что это корабль с людьми оттуда… Что они пришли сюда для того, чтобы закончить войну и принести мир.

 

Спустя минут двадцать, мы уже могли видеть, что это не корабль, а катер. Мы упорно не хотели замечать одного – это был десантный катер. Это могло не значить ничего, а могло изменить все. Но лучше дождаться и все выяснить.

 

 

…Катер уже пришвартовался недалеко от берега, и оттуда вышло несколько человек в защитной одежде и автоматами за спиной. Один из них – наверное, главный – нес в руках небольшой чемоданчик. Несколькими скупыми командами он приказал разбивать лагерь, и, передав чемоданчик одному из подчиненных, направился к нам.

 

- Не подскажете, люди добрые, куда нас судьба занесла?

 

- Ну-у, - протянул я, - это смотря откуда вы приехали.

 

Мой вынужденный собеседник неопределенно махнул рукой куда-то за океан, и я понял, что это они – люди из-за горизонта. Мужчина смотрел на меня, ожидая ответа на свой вопрос.

 

- Если честно, то вы приехали в никуда. Здесь уже давно нету ничего, кроме одного – войны. И если вы дорожите своими жизнями, то лучше езжайте назад, откуда пришли.

 

- Спасибо, но позвольте нам самим решать.

 

С этими словами он развернулся и пошел к своим людям. Я некоторое время не решался задать последний, самый главный для меня вопрос, но, в конце-концов, решился.

 

- Извините, - окликнул я его. Он обернулся. - Скажите, а какая жизнь в вашем мире?

 

Он немного помялся, но, в конце-концов, сказал:

 

- Не хочу вам врать, а уж что делать с правдой, решать вам. У нас идет война. Страшная и всеуничтожающая война. Половина людей истреблены. Из другой половины сделали самых что ни на есть рабов. Мы – небольшая горстка сопротивления.

 

На этих словах он ушел прочь, а я все сидел и дрожащими губами повторял: война, война, война… Я не обращал никакого внимания на попытки Вероники отвлечь меня поцелуем. Я был слишком потрясен.

Это что, получается, что нам не за что воевать, не на что равняться, и единственное, что остается – это лечь в заранее выкопанную могилу и с чистой совестью застрелиться? Мы ждали что-нибудь хорошее из-за океана, а получили лишь небольшую горсточку людей, принесших с собой не веру в дружбу, не любовь, а лишь эхо войны оттуда, из-за горизонта.