Если рассказывать о Франции человеку, который никогда там не был

и, быть

может, уже никогда не увидит её собственными глазами, то я не стал бы начинать с

цифр, королей, революций и границ на карте. Всё это, конечно, важно, но Франция не

входит в человека через учебник. Она входит иначе — как запах мокрого камня после

дождя, как вкус хлеба, который почему-то кажется лучше именно потому, что его

несут домой под мышкой, завернув в бумагу, как звук далёких колоколов в воскресное

утро, как свечи каштанов парижской весной. И уж если говорить о Франции, то,

конечно, начинать надо с Парижа.

 

Париж, наверное, существует одновременно в двух местах. Один — настоящий:

огромный, шумный, уставший от миллионов людей, автомобилей, туристов, дождей и

собственных легенд. А другой — тот Париж, который каждый из нас носит в себе, даже

если никогда здесь не был. В этом втором Париже всегда немного вечер. На мостовой

блестит дождь. Где-то за углом играет старый аккордеон, хотя, возможно, никакого

аккордеона там уже давно нет. По узкой улице идёт женщина в светлом пальто,

спешит домой мужчина с багетом, а за стеклом маленького бистро горит тёплый

жёлтый свет.

 

Вот туда я бы вас и привёл. Не в знаменитый ресторан, где нужно заранее

бронировать столик и стараться выглядеть человеком, который понимает толк в

хорошем вине. Нет. В маленькое бистро, где столы стоят слишком близко друг к другу,

где старик за соседним столиком читает газету, а официант кажется немного

недовольным всем человечеством, но всё-таки приносит вам тарелку горячего

лукового супа. И вот вы опускаете ложку в этот густой, тёмно-золотистый суп,

поднимаете расплавленный сыр, чувствуете запах хлеба, лука, бульона — и вдруг

понимаете, что иногда целая страна может поместиться в одной тарелке.

 

Париже особенно хорошо заходить в старые кафе и представлять, кто мог сидеть за

соседним столиком. Не обязательно искать знаменитость. Достаточно знать, что когда-

то здесь, возможно, спорили о картинах, политике, женщинах и деньгах так же горячо,

как спорят сегодня.

Пикассо бывал в таких местах. В мастерских Монмартра и Монпарнаса, в кафе, где

художники могли часами сидеть над одной чашкой, потому что денег на вторую не

было. Там рождались дружбы и ссоры. Там обсуждали картины, которые ещё никто не

хотел покупать.

Позднее Пикассо здесь создаст своего знаменитого голубя мира — простую линию,

ставшую понятной всему миру. И мне всегда нравилась эта мысль: человек, который

видел войны, революции и жестокость века, однажды рисует птицу. Не танк. Не

солдата. Не победителя. Голубя.

Может быть, искусство и нужно нам именно для этого. Чтобы среди всего, что

человек способен разрушить, кто-то время от времени напоминал ему о том, что можно

нарисовать птицу.

 

Потом мы выйдем на улицу. В Париже вообще лучше всего не торопиться. Этот

город не любит, когда его осматривают по списку: Эйфелева башня — поставили

галочку, Лувр — поставили галочку, Нотр-Дам — ещё одну. Париж надо просто

прожить несколько часов, как проживают случайно найденный старый хороший

фильм. Сесть на скамью. Посмотреть на людей. Пойти туда, куда ведёт улица.

Остановиться у витрины книжного магазина. Увидеть каштановую аллею и пройти по

ней, не зная, куда она приведёт.

Каштаны — это вообще какая-то особая парижская память. Весной они стоят в белом и

розовом цвету, словно город вдруг решил стать праздничным без всякой причины.

Осенью под ногами лежат листья, воздух становится прохладнее, и кажется, что

Париж немного грустит. Но грусть у него красивая. Не та, от которой хочется

спрятаться, а та, с которой можно идти рядом и гордиться этим. Французы, как мне

всегда казалось, вообще умеют не только радоваться жизни, но и красиво с нею

мириться. Они знают, что всё проходит: любовь, молодость, политические страсти,

мода, человеческие надежды. Но пока всё это проходит — можно выпить кофе.

 

А потом, конечно, надо подняться на Монмартр. Монмартр это место, на котором ещё

живут тени художников, писателей и поэтов. Подыматься не обязательно быстро, не

обязательно самым удобным путём и коротким. Пусть будут ступени, старые дома,

повороты, неожиданные площади. Монмартр — это место, где Париж будто вспоминает

о своей богемной молодости. Здесь когда-то ходили художники, поэты, певцы,

мечтатели и просто люди, которым было нечего есть, но было что сказать миру. И они

говорили, громко и весело.

 

Здесь легко представить молодого Пикассо, Модильяни, Тулуз-Лотрека — всех этих

людей, которые ещё не были великими и, возможно, сами не знали, что пройдет время

и их имена узнает весь мир, а портреты будут висеть в музеях. Они просто жили.

Писали картины. Влюблялись. Ссорились. Занимали деньги. Мёрзли в мастерских.

Пили вино. Иногда, наверное, смотрели из окна и думали, что жизнь складывается

совершенно неправильно.

 

А жизнь потом всё равно превращала их в легенду.

 

Вот в этом и есть что-то очень французское. Франция умеет сохранять память не

только о победителях и генералах, но и о тех, кто сидел в кафе без гроша в кармане и

рисовал на клочке бумаги. Она умеет делать из человеческой жизни историю — даже

если сама жизнь была бедной, нелепой и короткой.

 

На вершине Монмартра стоит Сакре-Кёр, белая базилика, которая смотрит на город

сверху. И оттуда Париж раскрывается перед вами не как открытка, а как море крыш.

Где-то там течёт Сена. Где-то прячется Лувр. Где-то стоит Эйфелева башня, которую

сначала многие французы терпеть не могли, а потом она стала почти семейной

принадлежностью города. Париж внизу огромен, и вы вдруг понимаете: сколько же

человеческих жизней прошло по этим улицам. Сколько людей думали здесь, что

счастливы. Сколько были уверены, что несчастны. Сколько прощались навсегда — и

через неделю снова встречались.

 

Потом я бы повёл вас к Сене. Вечером, когда свет становится мягче. Сена не похожа

на реку, которая стремится куда-то и торопится. Она течёт через Париж так, будто

знает: городу некуда спешить, он уже видел почти всё.

На её берегах можно сидеть долго. Смотреть, как проходят лодки. Как на мостах

фотографируются люди. Как старый Париж стоит рядом с новым и между ними нет

никакой настоящей границы. Здесь камни помнят королей, революционеров,

студентов, солдат, влюблённых. Наверное, если бы стены и камни умели говорить,

Париж оказался бы самым разговорчивым городом Европы.

 

И всё же самое удивительное в нём не великие события. Не Людовик XIV, не

Наполеон, не революция с её грохотом и кровью. Всё это осталось в истории, как гром

остаётся в памяти после грозы. Но Париж живёт дальше — потому что утром

открываются булочные, люди едут на работу, дети идут в школу, кто-то спорит с

любимой женщиной, кто-то впервые признаётся в любви, а кто-то сидит у окна и ждёт

письма, которого, возможно, уже не придет.

 

Так и живут настоящие города: история проходит через них, но жизнь никогда не

прекращается.

 

Но Франция — это, конечно, не только Париж. Стоит уехать немного дальше, и она

начинает меняться, словно одна и та же женщина вдруг надевает другое платье и

становится совершенно неузнаваемой.

 

На юге будет солнце, виноградники, запах лаванды и старые деревни, где каменные

дома стоят так давно, что, кажется, переживут ещё и всех нас. Там воздух другой —

медленный, тёплый, почти ленивый. Утром открываются ставни, на площади кто-то

ставит столики, и день начинается не с вопроса: «Что я должен успеть?», а с вопроса:

«А почему, собственно, надо спешить?»

 

В Нормандии всё иначе: ветер, море, тяжёлое небо. Там Франция становится суровее и

старше. Бретань пахнет солью и дождём. Бургундия — вином и землёй. Прованс —

солнцем. И везде, куда бы вы ни приехали, найдётся маленькая церковь, площадь,

рынок, кафе, где сидят люди, которых никто не знает за пределами этой улицы, но

которые чувствуют себя на ней хозяевами мира.

 

И, пожалуй, в этом есть один из главных секретов Франции. Она умеет ценить

маленькое. Не обязательно иметь дворец, чтобы красиво жить. Достаточно хорошего

хлеба. Хорошего сыра. Разговора с человеком, которого вы любите. Вечера, когда

никуда не нужно идти. Окна, за которым идёт дождь. Старого стула в кафе. Книги,

которую можно читать медленно.

 

Французы, конечно, бывают разными, как все люди. Они спорят, возмущаются,

жалуются на правительство, опаздывают, сердятся, устают и вовсе не ходят круглые

сутки с бокалом вина по лавандовым полям. Настоящая Франция гораздо сложнее

туристической открытки. Но, наверное, именно поэтому её так легко полюбить: за её

способность оставаться прекрасной, даже когда она не старается нравиться.

 

И знаете, если человек никогда не был во Франции — в этом нет никакой беды. Мир

нельзя измерить количеством поставленных штампов в паспорте. Бывают люди,

которые объездили половину планеты и ничего не увидели. А бывает, что человек

никогда не покидал своего города, но знает, как пахнет дождь в Париже, представляет

тишину старой французской улицы и чувствует что-то тёплое, когда слышит слово

«Монмартр».

 

Воображение тоже умеет путешествовать. Иногда даже лучше самолёта: ему не нужен

билет, паспортный контроль и чемодан.

 

Так что, если хотите представить Францию, попробуйте сделать это сегодня вечером.

Представьте: вы идёте по Парижу. День уже заканчивается. Каштаны тихо шумят над

аллеей. Где-то впереди загораются окна. Уличные фонари отражаются в мокрой

мостовой. Вы немного устали, но вам некуда торопиться.

 

Потом вы находите маленькое бистро. Садитесь у окна. Вам приносят луковый суп,

хлеб и стакан вина. За стеклом проходит незнакомая женщина, за ней — старик с

собакой, потом молодой человек, который, кажется, влюблён и потому совершенно не

смотрит под ноги. Такси. Дождь, начинающийся снова.

И вы сидите, смотрите на эту улицу и вдруг думаете о том, что жизнь, несмотря ни на

что, всё-таки удивительно хороша.

И если однажды, сидя у себя дома, ты, mon ami, вдруг почувствуешь запах дождя,

хлеба или мокрых листьев и тебе покажется, что где-то далеко звенит чашка о

блюдце, — может быть, это и будет твоя Франция и твой Париж.

Тот самый. Который всегда с тобой.