Я мучился. Я не мог понять своих чувств. С одной стороны какой-то восторг от приключения, с другой, давящее осознание полной бессмысленности нашего деяния. Подошла бы, например, и на ухо сказала, типа: "давай делать вид, что мы вообще не дружим. Чтоб никто не догадался" я бы понял. Я бы, может, даже, чего-нибудь обидное в её адрес сказал, для убедительности. Но она вела себя так, будто презирала меня всем своим существом. Отсюда сильное желание рассказать кому-нибудь, что бы хоть понимать, как это выглядит со стороны. Серёге я пока рассказывать не решался. Всё-таки Ленка была девчонкой, хоть и такой.

Думал: "может, Кольке Задорову? Рассказать как бы, между прочим, и посмотреть на его реакцию. Ну, а, там, по обстоятельствам..."

Только я заранее, представлял себе этот разговор

-слышь, Коль, а, мы с Ленкой, под кроватями, голыми лазали...

-нафига?

Вот тут я спотыкался. "Нафига?" Я не понимал сам. А вдруг он поймёт сразу чего-то такое, чего я пока не понял и как-то это проявит. Например, спросит не: "нафига?", а: "правда? На самом деле?" И, когда я поклянусь верхним зубом, спросит чего-нибудь такое, что я пойму, что в этих действиях "такого"...

Решил: "Если завтра ещё раз повторится, расскажу Кольке... А, то, чего она?"

По дороге домой шли с Маринкой Румянцевой, моей соседкой по дому.

Дом наш стоял совсем рядом с садиком, только дорогу перейти да мост через овраг у дома. Поэтому в старшей группе мы в садик и из садика, почти всегда, ходили самостоятельно. За Маринкой иногда приходила тётя Вера, её мама, если работала не вечернюю смену. Меня же мама отпускала из садика одного. Она задерживались на работе, потом заходила в магазин...

Вот, и сегодня, мы возвращались из детсада одни. Обычно, мы шли с Маринкой рядом, но, молчали. Из подслушанных разговоров Серёгиных друзей, я знал, что для дружбы девчонки не пригодны. Поэтому, мне не хотелось показывать, что я готов дружить с девочкой. Исключением была Оля, и то только в садике, да вот теперь Ленка, не пойми что.

Сразу за дорогой, был деревянный мост через овраг, перед нашим домом. Мост был местом многих наших детских игр. Он опирался на четыре довольно толстые деревянные столба, для прочности связанные широкими досками крест-накрест. Внизу под мостом было пространство, в котором мы прятались во время игры в прятки или в войну. Сверху, по всей длине моста, с обоих сторон шли деревянные перила, через которые было интересно перелезать во время игры в чурки. Вообще мост был, по моим понятиям, таким, пацанским местом. Не как Бетонный, конечно... с аркой. Но... на арку меня пока не брали.

В этот раз Маринка, шла на шаг позади и, догнав меня на мосту, заговорила сама

-Миш, а Миш, а вы чего с Соколихой в спальне перед сном делаете? - спросила она, семеня рядом.

Я обернулся так резко, что Маринка, напугавшись, остановилась и смотрела на меня широко раскрытыми глазами, наполняющимися от неожиданности слезами.

Я не успел сообразить, что ответить, как она схватила меня за руку и, видно передумав реветь, затараторила

-ты, Миш, не думай. Я никому не скажу. Кроме меня не видел никто. А я, могила! - Маринка, потянула меня за руку заставив остановиться, подняла веки над ещё блестевшими, но уже полными восторга глазами, - вы... влюблёные? Да?

-Дура! - выдернул я руку, - сама, ты!

Я пошёл быстрым шагом. Но меня распирало желание рассказать Маринке о том, что происходит в спальне, пока все сидят на горшках. "Как она догадалась-то?" - бушевало в голове раздражение. Но, стоило мне представить Маринкины глаза, восхищение, которое вспыхнет в них, если я расскажу, в груди растекалась тепло.

За мостом, я ещё раз резко остановился, так, что Маринка, чуть не врезалась в меня сзади.

Я взял её за руку и потащил под мост. Внизу за перекрестьями досок связывающих опоры моста, мне казалось, мы скрыты от посторонних глаз.

Я крепко взял Маринку за плечи и, посмотрев прямо в глаза, строгим шёпотом спросил

-никому не расскажешь?

-могила, - чуть слышно поклялась Маринка. Ждать от девчонки пацанской клятвы "за зуб" не стоило, я, с готовностью, удовлетворился её этой девчоночьей "могилой".

-мы не "влюблёные", - произнёс я презрительным тоном, - мы там, знаешь, чего? - я приблизил своё лицо к Маринкиному вплотную

-чего? - прошептала Маринка, как мне показалось, уже теряя сознание от навалившейся на неё тайны.

-под кроватями ползаем, - я смотрел Маринке в глаза. Недоумение в них, медленно сменялось разочарованием. Я не стал дожидаться, пока её глаза станут совсем пустыми, как у рыбы, и хлёстко, как пощёчиной, закончил, - без трусов!

Потускневшие было Маринкины глаза, вспыхнули с новой силой

-вообще голые? - спросила она дрожащим голосом, полным восторга и одновременно страха перед этим восторгом

-вообще, - подтвердил я, не понимаемое мной восхищение.

Маринка, похоже, онемела от восторга. Я потерялся ещё сильней.

Похоже, она то же понимала, что за смысл был в этом сочетании: "под кроватями, на четвереньках, без трусов" Может один я не знал, что в этом такого. Я только сильнее расстроился.

Я отвернулся с видом законченного преступника, который осознал всю свою порочность, но не в силах противостоять судьбе, вынужден грешить и грешить...

Выдержав театральную паузу, я поднял на Маринку полные безнадёжного раскаяния и боли глаза и, не увидев в её взгляде почтительного сочувствия, поднял к её лицу крепко сжатый кулачок, произнёс уже грозным тоном

-никому! Поняла?

В Маринкиных глазах, вспыхнувший было испуг, сменился каким-то игривым любопытством. Вместо ожидаемой клятвы в молчании, пусть и девчачьей, я вдруг услышал то, отчего растерялся окончательно

-Миш, - Маринка опустила взгляд и, помолчав мгновенье, опять взглянула мне прямо в глаза, - а, можно... мне... с вами?

Я хотел было, в праведном гневе, втащить ей (ну, хоть, замахнуться), но дёрнулся, чтоб развернуться и уйти... Подумав, схватил её за руку выше локтя...

В голове одна за другой вспыхивали фразы: "да, ты!", "ты, что?", "ты, хоть, понимаешь?", "да, я...", "да, мы..." Но, в итоге, неожиданно для себя, произнёс

-ты, это... Сама у Ленки спроси, если хочешь...

-руку-то отпусти! - Маринка дёрнула левым плечом, - дурак, что ли?!

Я отпустил её руку и, развернувшись, начал выбираться из оврага.

Маринка, сопя, пробиралась за мной сквозь заросли собашника.