Мне, идти с Серёгой и Калагой копать грядки не хотелось совсем.

Да, и толку-то от меня там? А, сидеть и смотреть, как пацаны работают, какая радость?

Я, сказав, пацанское: "давайте, пацаны", побрёл к дому.

Настроение было отвратительное.

Напряжение, не отпускавшее меня сутра, вызванное и страхом, и любопытством, и щемящим ожиданием чего-то необыкновенного, чуда, в котором ты сам внутри, а оно происходит независимо от твоей воли, это напряжение, не могло быть спущено "на тормозах". Оно требовало реализации. То, что не случилось ожидаемого, не получилось чуда, сделанного другими, значит, нужно сотворить это чудо самому. Единственное "но", это то, что, в "чуде", которое, даже, ты придумываешь сам, всё равно, должен быть кто-то ещё. Хотя бы один. Хоть бы кто. Должен быть зритель. Свидетель этого "чуда". Иначе, все не позаправде...

Я чувствовал, что слёзы наворачиваются на глаза.

"Ну, почему всё, так?!" Я накручивал себя, мыслями о несправедливости мироустройства, что бы по-настоящему пожалеть себя. Жаловаться кому-то? Только, ведь, не объяснишь никому. Почему, то, что Олиного папу отправили работать в другое место, это, очень плохо. Почему, то, что ты, в шесть лет, сам построил на садишной территории домик для Оли, это никого не удивляет, не восхищает. Папка, только сказал маме: "где он досок-то столько взял?". Спросил бы у меня. Я бы рассказал как каждый день, после садика... А, то: "ты, Валь, не ругай его. Не сломал же ничего. Наоборот, построил..." Вот это, похвала! За две недели разбирания ящиков! За та, что, под дождём... Да, за саму идею!

Почему, за то, что собрался с пацанами на край света, скорей всего получишь ремня. И брат за тебя получит. Нет бы, проводили, как положено и ждали-переживали. А потом бы встречали с пирогами.

Я быстро представил себе как мы с Серёгой и со Слободскимм пацанами уходим в поле за Прислониху, в сторону Торфяных прудов, а на краю Прислонихи у Морозова дома стоит мама Валя почему-то в ситцевом платье с передником и в косынке на голове. (Ни разу не видел её такой) Рядом папка в рубахе-косоворотке без пояса. Папка молча смотрит нам вслед, кусает губы, чтобы не заплакать, а мама сорвала с головы косынку и машет-машет нам вслед, приподнимаясь на носочках, почему-то, босых ног...

К ним подходит Витька Морозов, старший из Морозовых братьев. Он уже взрослый, классе в восьмом, наверно. И так, по-взрослому, говорит папке

-проводили, Лексаныч?

-проводили, - всхлипывает мама, а папка молча кивает головой и поднимает ладонь ко лбу, чтобы защитить глаза от палящего солнца

-за луками? - то ли спрашивает, то ли утверждает Витька, - это надолго. Это, к самой Запольной надо идти... - он обречённо машет рукой, - пождёте, теперь...

Разворачивается, и мама поворачивается к папке и, вскрикнув: "Вен!", утыкается, рыдая, ему в плечо. Папка стоит молча, из-под руки, глядя нам вслед, а по его щеке медленно стекает слеза...

Я чуть сам не заплакал. Такая грустная картинка получилась. Захотелось побыстрей помечтать о возвращении. И тут, я увидел Саню.