Хрущёв — не могильщик СССР, а человек, который начал расшатывать его фундамент

Если искать одного человека, которого можно обвинить в развале Советского Союза, история немедленно начинает сопротивляться. СССР распался в декабре 1991 года, а Никита Сергеевич Хрущёв был снят с власти ещё в октябре 1964-го — за двадцать семь лет до этого. Между ним и Беловежской пущей стояли Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачёв, Ельцин, экономические кризисы, национальные движения, Афганистан, падение цен на нефть, гонка вооружений и целый клубок противоречий советской системы. Поэтому утверждать, что Хрущёв «развалил СССР», исторически было бы слишком грубо. Но утверждать, что именно при Хрущёве были произведены некоторые политические и психологические изменения, последствия которых спустя десятилетия сыграли роль в разрушении советской системы, вполне возможно. И здесь начинается самое интересное. Хрущёв оказался человеком, который попытался одновременно сохранить советскую систему и разрушить часть её фундамента. Получилось примерно как у человека, который решил перестроить дом, не выселяя жильцов, но начал с того, что вынес несущую стену.

Главный удар Хрущёва — не по государству, а по мифу

Главный удар Хрущёва пришёлся не по территории СССР, не по армии и даже не по экономике. Он пришёлся по легенде о непогрешимости власти. На XX съезде КПСС в 1956 году Хрущёв произнёс знаменитый закрытый доклад о культе личности Сталина. Для человека, воспитанного внутри сталинской системы, это было почти невероятно: партийное руководство впервые признало, что государство, партия и лично вождь совершали массовые преступления. В этом смысле Хрущёв сделал вещь, которую сам, вероятно, не до конца осознавал: он отделил государство от его священного образа. До него логика была приблизительно такой: партия права, потому что она партия; Сталин прав, потому что он Сталин; история права, потому что её написал победитель. После XX съезда возник страшный вопрос: если Сталин ошибался, то кто ещё ошибался? Если можно было ошибаться Сталину — человеку, которого вчера называли величайшим гением человечества, — значит, ошибаться может и ЦК. А если ошибается ЦК, почему гражданин должен безоговорочно верить ему сегодня? Вот здесь и лежит один из самых глубоких хрущёвских эффектов. Позднее Михаил Горбачёв прямо оценивал XX съезд как «первый удар по тоталитарной системе». И в этом была историческая ирония: первый удар по системе иногда опаснее последнего. Последний просто разрушает стену, а первый показывает людям, что стена вообще может быть разрушена.

Парадокс Хрущёва: он хотел спасти коммунизм — и сделал его менее священным

Хрущёв не был антисоветчиком. Он не собирался уничтожать социализм, вводить капитализм или распускать Союз. Напротив, он был убеждённым коммунистом и хотел доказать, что социализм способен существовать без массового террора, с более высоким уровнем жизни и некоторой гуманизацией. Его замысел был примерно таким: «Давайте оставим социализм, но уберём из него Сталина». Только выяснилось, что Сталин был не просто человеком внутри системы. Он был одним из её важнейших символических креплений. Хрущёв оказался в положении реставратора, который обнаружил, что портрет, который он собирается снять со стены, одновременно держит на себе часть стены. Особенно болезненно это почувствовали старые сталинские кадры. Вячеслав Молотов, один из наиболее непримиримых противников Хрущёва, называл его «сапожником в вопросах теории», обвинял в отходе от марксизма-ленинизма и даже называл «врагом коммунистической революции». Но при этом Молотов признавал чрезвычайно важную вещь: Хрущёв «не дурак» и сумел уловить настроение большинства. В этом, пожалуй, и заключалась его сила. Его противники могли считать его безграмотным теоретиком, но понимали: он почувствовал изменение общества раньше многих других.

Хрущёв и превращение социализма в обещание холодильника

Молотов и другие старые большевики раздражались ещё и потому, что Хрущёв постепенно менял саму природу советского обещания. Сталинская система говорила человеку: «Будь счастлив, потому что ты строишь великое будущее». Хрущёв начал говорить иначе: «Будь счастлив, потому что у тебя будет квартира, мясо, молоко и нормальная жизнь». На первый взгляд это выглядело как гуманизация социализма. Но одновременно происходило нечто принципиально важное: советскому человеку начинали обещать не только историческую миссию, но и личное благополучие. А человек, получив квартиру, холодильник и телевизор, рано или поздно начинает смотреть на соседний холодильник и задаваться вопросом: «А почему у него лучше?» Так постепенно возникало потребительское сознание, совершенно не предусмотренное классиками марксизма. Социализм начинал оцениваться не только по тому, насколько он велик в историческом масштабе, но и по тому, сколько мяса лежит в магазине. Сарказм истории здесь почти безупречен: система, обещавшая построить новое человечество, постепенно была вынуждена оправдываться за отсутствие колбасы.

«Коммунизм к 1980 году»: когда утопия получает дату поставки

Хрущёв обладал почти детской верой в возможность ускорить историю. Он обещал коммунизм в обозримом будущем. Программа КПСС 1961 года предполагала, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Это был политический шедевр оптимизма. Страна ещё испытывала серьёзные продовольственные проблемы, но партия уже обещала рай. И здесь Хрущёв совершил весьма опасную вещь: он превратил коммунизм из далёкой религиозной цели в обещание с конкретным сроком исполнения. Если пророчество назначено на 1980 год, то в 1980-м гражданин имеет право спросить: «Ну и где?» Коммунизм, разумеется, не пришёл. Зато пришёл период, который позднее назовут застоем. Историческая картина получилась почти сатирической: государство десятилетиями объясняло населению, что коммунизм вот-вот наступит, а население тем временем стояло в очередях за колбасой. Хрущёв сам того не желая приучал людей сравнивать обещание с реальностью. А это для любой идеологической системы очень опасная привычка.

Национальный вопрос: ещё одна дверь, которую Хрущёв приоткрыл

Некоторые критики позднее связывали с политикой Хрущёва усиление национальных элит и национального самосознания республик. Однако говорить, что именно Хрущёв создал национальные республики или специально подготовил распад Союза, было бы исторической натяжкой: союзная федеративная конструкция существовала с 1922 года. Но Хрущёв действительно способствовал процессам, которые позднее оказались важными. Он ослабил старую систему страха, расширил пространство для национальной культуры, литературы, исторической памяти. В республиках появлялись поколения людей, которые уже не обязательно воспринимали Москву как единственный источник исторической истины. И здесь вновь возникает парадокс: чем меньше государство заставляет людей бояться, тем больше оно обнаруживает, что у людей имеются собственные интересы. При Сталине национальный вопрос часто решался депортациями, репрессиями и страхом. При Хрущёве — значительно чаще административными решениями, уступками, реабилитациями и компромиссами. Это было гуманнее. Но политически — сложнее. Потому что человека, которого перестали заставлять молчать, однажды приходится слушать.

Экономический хрущёвский «метод»: много энергии, много кампаний и мало терпения

Хрущёв был человеком кампании. Кукуруза, освоение целины, совнархозы, реорганизация партийного аппарата, реформы сельского хозяйства, сокращение армии, бесконечные административные преобразования — всё это составляло его стиль управления. Каждая отдельная идея могла иметь рациональное зерно. Проблема заключалась в другом: Хрущёв постоянно пытался изменить огромную систему политической волей сверху. Сегодня объявлялась новая реформа, завтра — новая реорганизация, послезавтра — новая кампания, а потом выяснялось, что предыдущая ещё не успела закончиться. Именно поэтому слово «волюнтаризм» стало одним из главных обвинений против него. В 1964 году его сняли с должности, а официальная критика подчёркивала его «волюнтаризм и субъективизм». Хрущёв хотел управлять историей так, словно история была колхозом, а он — председателем, которому достаточно громко крикнуть: «Давайте!» Но история, к сожалению, не подписывала нарядов на выполнение.

Кукуруза как метафора всей хрущёвской политики

Кукуруза стала почти анекдотом, хотя проблема была гораздо серьёзнее. Хрущёв увидел успехи американского сельского хозяйства и решил масштабировать американский опыт на советскую почву. Получилось примерно как если бы человек увидел в Голландии велосипеды и решил, что раз они прекрасно работают в Амстердаме, значит, ими можно заменить тракторы в Сибири. Кукуруза стала символом не столько конкретной аграрной политики, сколько веры в универсальный рецепт. Хрущёв обладал фантастической энергией, но часто путал энергию с управляемостью процесса. Он искренне верил, что если достаточно сильно захотеть результата и заставить аппарат двигаться, то сама действительность обязана подчиниться. Но природа, экономика и человеческое поведение — плохие коммунисты: они не любят выполнять пятилетние планы.

Самое опасное последствие — разрушение веры

Вот здесь Хрущёв действительно может рассматриваться как один из дальних предшественников краха СССР. Государство держится не только на армии, полиции и экономике. Оно держится ещё и на том, что значительная часть населения считает его легитимным. Сталинская система могла быть чудовищно репрессивной, но обладала мощной символикой: партия, вождь, революция, Победа, индустриализация, великая историческая миссия. Хрущёв начал разрушать эту сакральность изнутри. Причём сделал он это словами самого государства. Он фактически сказал: «Да, мы были неправы». Для политической системы это страшная фраза. Потому что после неё неизбежно возникают следующие: «А где ещё вы были неправы?», «Почему мы должны вам верить?», «А почему мы вообще должны жить именно так?» Между первой и последней фразой могут пройти десятилетия. В СССР они прошли.

Оттепель как политическая бомба замедленного действия

При Хрущёве возникло больше пространства для литературы, искусства, исторической памяти и человеческого разговора. Появилась возможность говорить о преступлениях прошлого, читать ранее запрещённых авторов, обсуждать то, что прежде произносилось только шёпотом. И здесь возникает одна из величайших исторических ироний: оттепель была задумана как способ обновить советскую систему, но одновременно она научила советского человека существовать вне официальной картины мира. Это не означало немедленного желания разрушить Союз. Большинство людей в 1950–1960-е годы вовсе не мечтало о капитализме и распаде страны. Но они постепенно приобретали способность различать государство и истину. А когда государственная пропаганда говорила одно, а личный опыт показывал другое, всё больше людей начинали выбирать личный опыт.

Устинов, Громыко и позднесоветский страх перед наследием Хрущёва

Особенно интересно посмотреть на оценки людей, которые пережили Хрущёва и дожили до позднего СССР. В 1984 году Дмитрий Устинов резко оценивал хрущёвскую десталинизацию, утверждая, что она дала Западу аргументы против Советского Союза и нанесла ущерб его историческому образу. Андрей Громыко также говорил о тяжёлом ударе по международному престижу СССР. Эти оценки показывают, насколько болезненно позднесоветское руководство воспринимало хрущёвское раскрытие прошлого. Для Устинова и многих других проблема заключалась не только в том, что Хрущёв рассказал о преступлениях Сталина. Проблема была в том, что он поставил под вопрос монополию государства на историческую память. Но здесь возникает неприятный вопрос: если опубликованные Хрущёвым преступления были неправдой, почему последующие советские руководители не смогли просто доказать их ложность? А если они были правдой, тогда проблема заключалась не в Хрущёве, а в самой истории системы.

Хрущёв не разрушил систему — он сделал невозможным её прежнее существование

Это, пожалуй, наиболее точная формула. После Хрущёва СССР уже не мог полностью вернуться в сталинскую эпоху. Брежневская система попыталась сделать нечто среднее: вернуть порядок, но не вернуть массовый террор; вернуть стабильность, но не вернуть сталинский культ; сохранить коммунистическую идеологию, но не требовать от общества прежней фанатической веры. Получился застой. Внешне всё было спокойно: партия на месте, армия на месте, флаги на месте, лозунги на месте. Но внутри уже не было прежней веры. Возникло то, что позднее назовут двойным сознанием: на собрании человек говорил одно, дома — другое, в очереди — третье, а внутри себя вообще переставал воспринимать официальные слова всерьёз. И вот это уже гораздо опаснее любого диссидента. Диссидента можно арестовать. А как арестовать человека, который просто перестал верить?

Величайшая трагедия Хрущёва

Хрущёв хотел оживить социализм. Хотел сделать его человеческим. Хотел ликвидировать страх. Хотел поднять уровень жизни. Хотел дать людям жильё. Хотел открыть окно в мир. Хотел показать, что социализм способен быть современным. И многое из этого действительно получилось. При нём началось массовое жилищное строительство; миллионы людей переехали из коммуналок и бараков в отдельные квартиры. Началась настоящая культурная оттепель. Были освобождены и реабилитированы многие заключённые. Расширились возможности для литературы и искусства. Изменилось само ощущение человеческого достоинства. Поэтому делать из Хрущёва простого «врага СССР» совершенно неправильно. Он был значительно сложнее. Он был коммунистом, который невольно начал создавать общество, которому позднее стало тесно внутри коммунизма.

Почему Хрущёва сняли — и почему это тоже было его наследием

В октябре 1964 года Хрущёва сняли почти без сопротивления. Человека, который пережил сталинские чистки, борьбу с Берией, аппаратные войны и попытку свержения в 1957 году, отправили на пенсию его же соратники. И здесь история приготовила особенно язвительный анекдот. Хрущёв создал более безопасную политическую систему — и именно поэтому его можно было снять без расстрелов, массовых арестов и танков на улицах Москвы. Он сам подготовил политический механизм, который однажды сработал против него. Система научилась менять руководителя без гражданской войны. Это было огромное достижение. И одновременно — начало новой эпохи.

Так виноват ли Хрущёв в развале СССР?

Если отвечать строго исторически — нет. Он не мог знать о событиях 1991 года и не принимал решений, непосредственно приведших к распаду Союза. Но если поставить вопрос иначе — «заложил ли Хрущёв некоторые предпосылки, которые спустя десятилетия облегчили разрушение советской системы?» — тогда ответ будет: да, в определённом смысле. Он разрушил непогрешимость Сталина и тем самым подорвал сакральность партийной власти; допустил ограниченную свободу мысли и публичной дискуссии; ослабил страх как главный инструмент политической интеграции; сделал материальное благополучие важнейшей частью легитимности социализма; приучил общество к мысли, что руководство может ошибаться и его можно критиковать; начал реформировать систему, но не создал устойчивой новой модели; породил разрыв между официальной идеологией и реальной жизнью; создал ожидания, которые последующие руководители уже не смогли выполнить. Но между Хрущёвым и Беловежской пущей лежит целая история. И если Хрущёв был одним из тех, кто открыл дверь, то через эту дверь потом прошли совсем другие люди.

Самая неприятная историческая правда

Можно обвинять Хрущёва в том, что он разрушил старую советскую веру. Но возникает вопрос: а имел ли он право её сохранять, если сам знал, на чём она была построена? Здесь историческая мораль становится гораздо сложнее. Молотов видел в нём врага коммунистической революции. Устинов позднее считал, что хрущёвская десталинизация нанесла огромный ущерб советскому историческому образу. Горбачёв, напротив, увидел в хрущёвском XX съезде «первый удар по тоталитарной системе». И оба взгляда в каком-то смысле верны. Для защитника старой системы Хрущёв был разрушителем. Для человека, считавшего сталинскую систему исторической катастрофой, он был освободителем. А для истории он оказался ещё более странной фигурой: человеком, который хотел спасти советский социализм от его прошлого — и тем самым лишил его части того прошлого, на котором держалась его власть.

Ирония, которую история оставила Хрущёву

Хрущёв не развалил СССР. Было бы слишком просто и потому неправильно сваливать на одного человека ответственность за крушение государства, просуществовавшего почти семь десятилетий после революции. Но Хрущёв сделал нечто, возможно, более важное: он впервые показал советскому человеку, что государство может ошибаться, что вождь может быть преступником, что официальная история может быть пересмотрена, что страх можно пережить, а власть — снять. После этого Советский Союз прожил ещё двадцать семь лет. Но прежним он уже не был. И в этом заключается самая едкая шутка истории: Хрущёв не стал могильщиком СССР. Он оказался человеком, который первым снял с системы броню непогрешимости, а затем почти три десятилетия наблюдал, как государство пытается жить с обнаруженной под бронёй трещиной.