"ДРАНГ НАХ ОСТЕН" Письмо с восточного фронта. Июнь 1941 года. Шульц, гутен таг! Ну, вот я и в России. Наш батальон шагает на восток. Потери в нашей роте небольшие, Вот только ноги преют от сапог. Мы с авангардом быстро наступаем, Нам оставляют целыми мосты. Близка Победа! Мы об этом знаем, Ещё до снега будем у Москвы. Россия, Шульц, - сплошное бездорожье. Огромная и дикая страна. Поля большие засевают рожью, И избами зовут они дома. Здесь церкви с золотыми куполами. На кладбищах, как и у нас – кресты. Да бабы глупые, с большими подолами, Завидев нас, бегут скорей в кусты. А мы шагаем. По садам, по их покосам – Солдаты Вермахта… Что ждёт нас впереди? Но я себя не мучаю вопросом: К чему приду, и что оставлю позади?… Который день тушёнка с шоколадом. Скорей бы уж деревня с молоком, Где девки круглые, мне – лучшая награда! Всё остальное для меня – потом. А шнапс мы запиваем русским квасом, На курах тренируемся в стрельбе. От Польши до Урала, всё здесь – наше! И вот ещё, хочу сказать тебе: Я после всей «кампании» восточной, Открою скотобойню тут свою. И буду торговать свининой сочной. Ох, заживём мы с Мартой… как в Раю… Себя, как и патронов - не жалею. Не добиваю раненных я, нет. Лишь коммунистов, комиссаров и евреев, Мы отправляем к чёрту, на обед. Иванов пленных мне немного жалко… Их хоть сейчас для обозрения - в музей. Бедняг сгоняем в лагерь, как на свалку… Пока, дружище! Ауф фидер зейн! Письмо с восточного фронта. Июнь 1942 года. Шульц, гутен таг! Мы снова наступаем. Хотя на реках взорваны мосты. Но я уверен, Шульц, я твёрдо знаю – Мы будем на развалинах Москвы! Прошёл лишь год! Как всё переменилось. – Мы не успели к снегу взять Москву. Зима морозом адским навалилась, А мы… - без тёплого, в сугробах, на ветру. Я насмотрелся: «мяса», крови, смерти. Мне повезло – в демяновском «котле»… Я выжил, в той кровавой круговерти. Я верю, Шульц, в удачу на войне. В обнимку с автоматом и со вшами… - Я не забуду это никогда… Нас обмороженных, с пустыми животами, «Люфтваффе» вывозило в тыл тогда. Я улетал, а смерть смеялась в спину: «Здесь для могил полно свободных мест…», Но я не понял. А за эту зиму Медаль мне дали и «Железный крест». Потом – медсёстры, белые палаты, Короткий отпуск к Марте… Дальше вновь – Восточный фронт! - В окопы каски вжаты, Где берег Дона заливает кровь. Здесь русские отчаянно дерутся. И непонятно – где чей перевес? К нам в плен они лишь мёртвыми «сдаются», А их штрафбат страшней, чем наш СС. И я их начинаю ненавидеть. Плацдарм наш мертвечиною пропах – Весь берег в трупах… Дай Бог вам не видеть, Как вороньё сидит на черепах. Реванш за поражение зимою Мы взяли здесь, у Дона, и в Крыму, А к Рождеству, покончив с их Москвою, Вернусь в Берлин и Марту обниму. Вперёд мой друг! Хайль Гитлер! И до встречи! Вот только жаль потерянных друзей. Пишу тебе в затишье, в знойный вечер. Пока дружище! Ауф фидер зейн! Письмо с восточного фронта. Июнь 1943 года. Шульц, гутен таг! Мне всё осточертело. Пишу тебе и больше никому. Мы, Шульц, - в дерьме! И плохо наше дело Я злой на всё. Я что-то не пойму – Нас били под Москвой, под Сталинградом… «Непобедимый» Вермахт – чёрт возьми. И «Дранг нах Остен» не был здесь парадом У «высшей расы», проклятой людьми. Ты пишешь, что бомбят вас англичане. А значит, и до вас война дошла. Берлин не спит тревожными ночами… Что Марта жениха себе нашла… В окопах, Шульц, «гнилое» настроение – Судьба пинает. Чаще - всё под зад. Идут бои лишь местного значения – То - наступаем, то - бежим назад… Однажды, после боя, за деревней, На госпиталь отставший набрели. Лежали русские в траве между деревьев – С полсотни раненных. В грязи, в крови, в пыли. Глаза тревожные, без страха, но с надеждой. Все без оружия, но пальцы – в кулаки, «Тяжёлые» - по пояс без одежды… Мы ж перед ними, словно дураки – Стояли и не знали, что нам делать? И добивать их – вроде не с руки, Но чей-то выстрел сбросил тень с прицела… Опомнились – схватились за штыки. Кололи их без жалости, со злостью – Врагов своих, слабеющих от ран. Они давились болью, словно костью, Стонали и в лицо плевали нам. Кровь пузырилась и кипела в ранах. Я в раж вошёл – пинал, душил и бил. И на груди огромного Ивана Свой штык я в профиль Сталина вонзил. Кто мог ползти, спастись ещё пытаясь, След бурых пятен оставляли на траве, Другие корчились в агонии, катаясь… А мы стояли и галдели в стороне. Добили всех. Пройдя ещё по кругу, Широкой цепью по лесу пошли, Живых, но онемевших с перепугу, Двух девок, санитарок их нашли. И чтоб налюбоваться женским телом, Бельё стащили с них. Раздели догола. Штаны трещали. Мы занялись «делом», Не даром же их мама родила. Пока одни их плотью наслаждались Сопели и потели, как могли, Другие своей очереди ждали, Давясь слюною, словно кобели… «Напившись», «Нализавшись», наглядевшись, Мы своей страсти спрятали «клыки», И закурив, а до того одевшись, Достали необтёртые штыки… Жара стоит. Печёт, как в преисподней. И я готов хоть в лужу, хоть в бассейн. Что будет завтра – я не знаю, а сегодня… Пока дружище! Ауф фидер зейн! Письмо с восточного фронта. Июнь 1944 года. Шульц, гутен таг! О чём писать? – Не знаю. Я видел сон, что будто бы тонул. И от того, что вижу, понимаю – «Корабль» Германия идёт, кренясь, ко дну. Нас бьют по пяткам. Страх забрался в душу. И мысль одна – дай Боже уцелеть, Когда в ночи, вдруг русские «катюши», Нам «песни» начинают свои петь. Наш батальон с боями отступает. Взрываем всё: и церкви, и мосты. Россию минами, что рожью «засеваем». За нами пепел, кости и кресты. Уже, как месяц мы без пополненья. Без кухни. Переполнен лазарет. От взвода, лишь осталось отделение. С кем шёл сюда… Так их давно уж нет. Мы горько шутим, сидя у дороги: «Вперёд друзья, ведь мы идём назад…» И, чёрт возьми, - до крови стёрты ноги. И не до девок мне. Не до наград. В окопе, прижимаясь к мокрой глине, Я плакал, Шульц, - за что мне умирать? Они с ума там посходили все, в Берлине. И мне на цензоров сегодня наплевать. Не верь ты Геббельсу. Плешивой пропаганде. Не верь в Победу, если встанешь в строй. Под звуки марша, всех вас, по команде, Погонят, как скотину, на убой!… Я здесь хлебнул по горло, может больше, Был ранен, замерзал, горел в огне… Граница рядом. Дальше будет Польша. А это значит, что конец войне. Тебе в Крыму, у моря жить хотелось? Не строй иллюзий и мечты развей. Война с Россией – лопнувшее дело… До встречи, Шульц! Унд ауф фидер зейн! Письмо в Германию. Июнь 1991 года. Шульц, гутен таг! Пишу, а сам не верю! Чёрт побери! Какие времена. Живу с Союзе! С русскими. Дверь в двери! С кем воевал. Вот так-то, старина. Шульц, я так рад. Я верю в нашу встречу. Кончается «холодная война»… «Железный занавес» упал…- ничто не вечно. Разрушена «берлинская стена». Мы старики. Майн Гот! Подумать только. А я искал тебя: Друзьям писал, звонил. Твой адрес мне прислали из посольства, А ты, наверное, меня похоронил? Тогда, в далёком, в страшном сорок пятом… В году глобальных и фатальных перемен В Берлине павшем, но ещё не взятом, Судьба, - мне выбор: пулю или плен. Война – к концу, а жить-то всем хотелось. Пехота русская давно с нас сбила спесь. Во мне смешались: страх, позор и смелость. Я выбрал жизнь! И потому я здесь. Про русский плен писать тебе не буду. Баланда, нары, вышки, фонари… Ты не поймёшь, а я же не забуду, Как мы работали - с утра и до зари. Потом «Указ» - неполная свобода, С клеймом «ВП» на левом рукаве, Хоть в город, хоть в кино, куда угодно… А у меня частенько в голове Червями мысли: надо ж быть такому – Я шёл сюда хозяином и вот – Ни скотобойни нет, ни Родины, ни дома… Перевернулось всё наоборот – Дома, дороги, заводские стены Мы возводили - пленные рабы / «ВП» на рукаве – военнопленный/, Взамен лишь голод, унижения, гробы. Но время лечит - пленных и не пленных. Эх, память, память – в прошлое окно. С девчонкой русской подпирал я стены, У клуба, где смотрели мы кино. На нас косились, но уже без злобы, - Привыкли к немцам. Мы привыкли к ним. И в грязную Нахаловку, в трущобы, Я со свиданий шёл счастливым и другим. Так жили и «скрипели» там, покуда Не умер Сталин – нам Указ очередной, И большинство уехали отсюда. В Германию. На Родину. Домой. А я не смог. Остался. Так уж вышло. Моя девчонка стала мне женой. Снимали комнату вначале – лишь бы крыша, У старого Абрама за стеной. А дальше легче стало. Всё, как надо. Как и у всех: работа, дом, семья… Так и живём уже полвека рядом. И ни о чём не сожалею я. Детей Бог не дал…Как мы их хотели. За старые, видать, мои грехи… Немой тоскою часто мы смотрели, Как веселятся дети у реки…. И даже председателем профкома Был выбран, то – доверие людей, Но день Победы я встречаю дома. Я вспоминаю всех моих друзей: Растерянных, расстрелянных и павших. Размётанных войною по земле… И пусть она им – пухом. - Русским. Нашим. Ведь мы варились все в одном котле…. Теперь я гражданин страны Советов. По паспорту хоть немец, а не – бьют. Народ здесь задушевный, но при этом, Ругаться могут скверно, много пьют. Я свой в России встретил жизни вечер. «Листаю» пожелтевшие года. И всем убитым мною, ставлю свечи, Но не «отмоюсь» видно никогда…. Вот так-то, Шульц. Ты жди. Теперь уж скоро. Ты помнишь наше место - берег, Рейн? Вот там и встретимся с тобою возле бора… Пиши мне, Шульц. Унд ауф фидер зейн! /Из сборника "Рассказы ушедшего деда"/ | 
Положение о Клубе
Сделать стартовой
