Какое-то время шли молча.

-не помнишь, у нас в сарае мотыги есть? - спросил меня Серёга, - или у бабушки Агнюши все?

Я пожал плечами. Меня ещё не привлекали к окучиванию картошки, поэтому я не интересовался где мотыги.

-а мотыга-то тебе покой? - я секунд пятнадцать придумывал, что в нашей ситуации можно делать мотыгой, но, так и не придумал

-для маскировки, - солидно ответил Серёга

Я опять не понял для чего, но на всякий случай сказал

-так-то у бабушки Нюры ближе, если чего

-точно! - Серёга обрадовался, а я обрадовался, что хоть в чём-то оказался полезным, - идём к бабе Нюре. Ты, короче, сразу в дом заходи, и... отвлекли её чем-нибудь...

-чем? - я откровенно тупил

-да любой фигнёй. Главное, что бы она в окна пока не смотрела. Я, через калитку, пройду на двор и возьму мотыгу, - Серёга говорил слегка размеренно, как мама, когда давала какое-нибудь задание, - я вынесу мотыгу, огородом и положу на поленницу, со стороны Пашки Ковшова дома. Потом зайду за тобой и... И всё. - Серёга, похоже, сам обрадовался простоте своего плана.

-а, нафига она на поленнице-то? - я по-прежнему не понимал как, лежащая на поленнице мотыга, замаскирует нашу транспортировку обреза с карьера.

-ну, так мы её потом заберём со стороны улицы. От Ершова дома. Туда бабушкины-то окна не выходят...

-не выходят, - согласился я, так и не поняв смысла всех этих движений. "Почему нельзя, просто у бабушки мотыгу попросить?", крутилось в голове. Но Серёгин тон настраивал на какое-то серьёзное приключение, и я решил сосредоточиться на выполнении своей задачи в общем действе.

-давай, - только и произнёс я, обдумывая как правильней положить мотыгу на поленницу, чтобы… чтобы наверняка… пока мы выходили через проход у Епифанова дома к дому бабушки.

-чего, давай-то? - тормозную меня Серёга за плечо. Я вздрогнул, вырванный из своих думок.

-в смысле... Пошёл я? - я вопросительно посмотрел на брата

-ну, да! - Серёга внимательно посмотрел мне в глаза, - давай, там. Главное, что бы она к окнам не подходила!

Я зашёл к бабушке в дом. От сильного переживания из-за важности, поставленной передо мной задачи, я не мог придумать ничего, с чего бы начать разговор. От переживаний я почувствовал, как подступают слёзы…

В свои шесть лет, я уже понимал, что разговоры со взрослыми дело не простое. К этому нужно относиться внимательно.

-привет, Ба, - начал я, перехватив дыхание, чтобы не зареветь и прикрыл за собой дверь в комнату

-Мишууук! - обрадовано подняла глаза от вязания бабушка, - а ты чего?

Этим вопросом, она всегда здоровалась со мной. Но сейчас, я, вдруг... всхлипнул.

-чегооо? - бабушка поднялась мне навстречу.

Тут нужно пояснить.

Уже год, или два, как папка попросился в военкомате в загранкомандировку, длительную. Папка мечтал купить машину. Об этом я напишу подробно, в отдельном рассказе.

Мотоцикл Иж-49 у него был. Но папка хотел машину. Это была такая длинная, детская мечта.

А зарплаты у него в школе и у мамы в детском саду едва хватало на жизнь. Накопить на машину, тем более не на «Запорожец», а на «Москвич» как он мечтал, не представлялось возможным. Москвич стоил больше четырёх тысяч рублей. И вот, его армейский друг Валька Овчинников (который был в ту пору каким-то начальником в Кинешме) научил папку, написать в военкомате заявление, с просьбой отправить на работу за границу.

Тем, кто уезжал работать за границу, платили две зарплаты. Там, за то, что работаешь и здесь столько, сколько получал да отъезда, причём специальными деньгами (сертификатами), на которые в специальных магазинах «Берёзках», продавали специальные товары, каких не было в обычных магазинах, даже в Москве.

Спустя время, папке предложили командировку учителем труда, в русскую школу, в Германии. В нашей. Которая ГДР.

Родители возбуждённо обсуждали предстоящие финансовые перспективы.

Я это всё не очень понимал. За границу, мне, если честно, хотелось. Я уже знал, что в Германии снимают кино про индейцев, но был подвержен влиянию бабушки Нюры. Бабушка очень переживала по поводу такого решения отца, и часто в разговорах с подругами ругала папку: «Чиво чай выдумал? Как така, заграница? Кому оне там больно нужны? Сгинут! Как Бог есть – сгинут! А она (это про маму), чего чай думат. Ей, что ли, там мёдом намазано. Ладно, неё, а то и детей с собой тянут. Всех погубят! Как Бог есть – погубят! Это она (опять про маму) Венку дёргат! Как есть – она. Ёй всё мало. Вон уж, в учителя вышел. Всё из-за ёй, а ёй мало. Работал бы на фабрике. Как все. Глядишь, на подмастера бы выучился, и жили бы. Квартеру вон каку дали. Как баре! Меня выселили! Чего не живётся?! Сирвант опять же! Нет! Это всё она, Валька! Ей всё чего-то не хватат! Всё мало…»

Ни один разговор бабушки с подругами не обходился без этой отповеди папкиному решению. А я очень любил подслушивать разговоры взрослых, тем более бабушки с подругами. Они так чудно разговаривали. Иногда обсуждали запретные для нас, как для детей, темы. На меня внимания не обращали, а если, какая из подруг и покажет бабушке на меня глазами, мол: «стоит ли при нём-то?» Бабушка отмахивалась: «Да, чиво ещё он понимат?»

А я понимал. Не всё, конечно. Например, не понимал, когда бабушка говорила: «Коэшно он по еённому сделат, чай спит с ей» Я не понимал, почему, если спишь с человеком, надо делать по-евонному. Тогда получается мама, ведь, то же спит с папкой. Почему она не делает по его? Или делает? В общем, некоторые странности в бабушкиных речах были, конечно, но в основном всё было жутко интересным. Мир взрослых жил по каким-то строгим, не всегда понятным правилам. Я пытался понять этот Мир, что бы не получать от него оплеух и затрещин, а, по возможности, пользоваться благами, которые этот Мир мог предоставить.

Мне очень нравилось нравиться взрослым. Когда меня хвалили не только за поступки, но и за взрослые рассуждения (чаще подслушанные). Если, они, конечно, были к месту и ко времени. Например, однажды, я коке Любе Капитоновой сказал, когда она посетовала маме в разговоре, по какому-то поводу: «не знаю на какой козе и подъехать к Венедикту, что бы он…» Не помню, чего там нужно было от папки. Только, пока мама задумалась над её вопросом, я влез и сказал: «А ты, кок Люб, не надо «на козе», надо поспать с ним, и он тебе всё сделает… Мужики всегда так делают, когда с кем–то спят» Я в этот момент казался себе очень умным и рассуждающим по-взрослому. И совсем не понял, когда получил от мамки мокрой тряпкой, которой она вытирала пыль прямо по губам, то есть практически по всему лицу. А кока Люба покраснела и запричитала: «что ты такое, говоришь - то, Господи! Чего он такое несёт-то, Валь?» и часто-часто переводила глаза с меня на маму и обратно. Я постарался побыстрей ретироваться и на прощанье получил той же тряпкой вдоль спины. Не больно, конечно, но неприятно, мокрой-то! А главное непонятно «За что?». За то, что я узнал одну из взрослых тайн: «Что бы человек сделал по-твоему, с ним нужно спать»?

В общем, иногда бывало не просто. Но, вот за осуждение отъезда за границу, в кругу бабушкиных подруг, они меня всегда однозначно хвалили. Это была беспроигрышная тема.

Поэтому сверхсекретное Серёгино задание по отвлечению бабушкиного внимания я начал с беспроигрышного разговора про отъезд.

Я видел себя во весь рост в зеркале, которое висело прямо напротив входной двери, над столом. Вид у меня был... Очень печальный, и, совершенно неожиданно для себя я захлюпал носом

-не поеду я с ними-и-и-и... Пусть сами к своим немцам ееедуууут...

Бабушка отложила вязание и начала подниматься с табуретки.

Она загораживала мне моё отражение в зеркале, а мне очень нравилось то, что я в нём видел. Я чуть подался влево, чтобы видеть зеркало. В зеркале, я был несчастным ребёнком, которого родители увозят в чужую страну. Да, не просто в чужую, а в ту самую Германию, а которую ещё совсем недавно, лет двадцать - двадцать пять назад, фашисты увозили наших людей в концлагеря.

Бабуля шла ко мне, раскинув руки, с явным намерением обнять меня. Только, мне за ней совсем не видно было себя в зеркале. Я ещё чуть сдвинулся влево и, опять увидев своё отражение, заревел в полный голос

-ну, ты что? Что? - бабушка прижала мою голову к своей мягкой тёплой груди. Я с трудом вывернул голову, что бы видеть себя в зеркале, - ишшо ж не решено совсем-от. Можа, и не поедете никуды.

Бабушка гладила меня по голове. А я, рассматривая в зеркале пронзительную картину "Бабушка, успокаивающая своего внука", совершенно натурально всхлипывал, вздрагивая всем телом...

Заглянул Серёга

-Здрасьте, - вошёл он в комнату, - чего у вас тут?

-Да, вон, - отпустила меня бабушка, - напугали робёнка, Ерманией своей... - Бабушка пошла на кухню, - чай будете? Я утре сахару сварила... Жёстковат вышел, но вкуснай... Чисто на сливках...

-да не, Ба, мы побежим, - Серёга вял меня за руку, дел ещё...

-а то, я быстро, - бабушка обернулась, - чайник, вон, на керосинке сейчас...

-не-не, Ба, некогда, - Серёга шагнул на мост, дёрнув меня за руку

-Оторвёшь мальчонке руку-то! Дёргашь! - осудила его бабушка. Но мы уже выходили из дома.

-Всё класс! - сказал Серёга, как только мы свернули к дому Пашки Ковшова, - ты молоток! Мотыга на поленнице у дерева. Я ещё пару мешков прихватил с забора...

-Покой? - я с трудом выходил из образа несчастного внука

-Ща, всё увидишь...

Забрав мотыгу с мешками, мы деревней прошли к стадиону.

Через проход к Пашки Ковшова дома, мимо дома Румянцевых Константина Афиногеныча с Анфисой Иосифовной, обогнув стадион со стороны деревни, как настоящие разведчики, мы вышли к дороге, ближе к Артюшину. Островок ольшаника на карьере, где Серёга зарыл обрез, оказался, прямо напротив нас, с той стороны дороги. Серёга оглянулся по сторонам, и мы быстро перешли дорогу.

Когда он откопал обрез, до меня дошло, зачем мотыга и мешки.

Серёга расстели два мешка на земле. Уложил на них обрез и мотыгу и стал заворачивать. Получился сверток, из которого торчала сама железная часть мотыги.

Брат обвязал весь свёрток верёвкой. С виду, получился свёрток с огородным инструментом.

-хитро! - прицокнул я языком.

Серёга, раздвинув кусты, внимательно осмотрел весь карьер, и мы быстренько вылезли опять к дороге. Через дорогу, за стадион. Обогнув стадион, вышли на дорогу у Бурцева дома и, немного пройдя по дороге, свернули на Октябрьскую и дальше на "Трамплин".

На полуострове яму копать было тяжело. Никогда не троганный дёрн, весь переплетённый ивовыми корнями. Вот тут мотыга сгодилась по прямому назначению.

Присыпав в неглубокой ямке обрез, Серёга уложил сверху, аккуратно снятые вначале куски дерновины.

-класс! - восхищённо прошептал я. Меня реально удивляла продуманность его действий, - а ты, это... заранее знал?

-про что? - Серега отряхал руки

-ну, что, вот, дёрн кусками снять сначала...

-поживёшь с моё... - как обычно в таких случаях ответил Серёга.

На тот момент, мне было без полмесяца, шесть, ему, без четырёх месяцев десять лет.

Утоптав ногами уложенный дёрн, Серёга, пригнувшись, заполз в кусты.

-слышь, Мих, - прошептал он и призывно махнул рукой, - иди-ко сюда...

Я пополз в кусты

-секи! - Серёга показал рукой в сторону картофельников, - а, Петрович-то здесь ещё. Может, это... - он пристально посмотрел на меня, - чего тянуть-то?