Прошла, быть может, ещё неделя. Может три дня, может десять, только дело подходило к Новому Году. К тому самому заветному утреннику, на котором, я должен был танцевать с Олей. Репетиции утренника шли своим ходом, сам факт нашего парного выступления уже ни у кого не вызывал сомнения. Меня же терзал сомнениями главный аргумент в пользу этого, важнейшего для меня, на тот момент, события. Я ещё ни разу не слышал, что бы мама кому-нибудь похвастались: "А, Мишка-то мой, читать научился... Да! Уже, даже газеты сам читает. Не знаю, зачем. Вряд ли что понимает, но берёт после отца и вслух всю прочитывает от начала до конца". Я, где-то так, представлял себе эту похвальбу. Пусть бы и по другому, не важно. Но, для мамки, почему-то, это событие не становилось в ряд того, о чём "не стыдно" рассказать знакомым. И Фрида Геннадьевна, скорее всего, ещё была не в курсе. Потому что не было такого, что, например, во время завтрака, она бы сказала: "а, Миша Папулин, ребята, теперь умеет читать. Да! Сам. Сам себе книжки на ночь читает..." Ну, или что-нибудь подобное. А Оля бы подумала: "Как я..." И так мне становилось тепло и, как-то волнительно от таких мыслей, что я начал придумывать, как бы спровоцировать, срежиссировать такое событие. И случай не заставил себя ждать.

Перед самым утренником, за день, может за два, после репетиции, Фрида раздала всем, кто участвовал в танцах, вырезанные из бумаги кружочки. На кружочках были нарисованы, как мультяшные, разные зверушки. Мишки, зайчики, мышата... Не трудно догадаться, что у тех, кто танцевал в паре, рисунки были одинаковые. Такой же принцип как одинаковые рисунки на шкафчиках в раздевалке, стульчиках у кроваток в спальне, стульчиках за столиками в столовой, на горшках в общем туалете. С одной стороны, это было классно. У нас с Олей были одинаковые кружочки с лисятами. Только у неё в юбочке, а у меня в шортиках. Это уже было что-то, объединяющее нас. Но, это не выделяло нас из массы всех остальных. А, ведь, мы - умели читать! Я, правда, к тому моменту, не совсем понимал: «почему не умеют все остальные". "Читать", при всей пафосности звучания, оказалось совсем просто. Это было, пожалуй, первым разочарованием в том, о чём говорили как о чем-то прямо сложном. Что характеризовало, по мнению взрослых, уровень развития ребёнка. Что было, прямо такой пафосной характеристикой в общении с другими родителями. То, что до недавнего времени казалось мне некоей тайной, даже волшебством. А, оказалось, нужно просто запомнить, как рисуются буквы. Я к тому моменту уже научился сам рисовать эти самые буквы и складывать из них слова. Причём, буквы, не только взаправдошные, четкие, строгие, которые были нарисованы на обложке букваря, сразу как откроешь. Эти у меня получались пока "не очень". А вот те, я называл их "про себя": "пьяными", которые были нарисованы на следующей странице, какие-то мягкие, наклонённые, кривенькие. Вот эти, я рисовал с удовольствием. Причём наклонял их в разные стороны, добавлял, не всегда специально, изгибов и неровностей...

Короче. Пока я шёл домой, прямо ощущая в кармане курточки заветный кружочек с лисёнком, я просто предвкушал, как я завтра выйду в разукрашенный новогодний зал с приколотым на рубашку кружочком, и все собравшиеся в зале взрослые будут смотреть на меня и говорить: "А что это за кружочек у Миши Папулина на рубашке? Что там нарисовано? Лисёнок? А! Так, это, потому что он танцует с Олей Глазковой! У неё-то же кружочек с лисёнком! Так, так. Конечно! С кем же ещё Оле танцевать? Кроме Миши читать-то никто больше не умеет!" Нет! Не укладывалась в мечту, вот эта самая главная, последняя фраза. То, что в общей толкотне вряд ли кто-то сразу, по кружочкам определит, кто с кем танцует, потому, что, все на своих детей будут пялиться. В месте, это "с натяжкой" прокатывало. Это ладно. Это можно помечтать. А, вот, про "читать"! Этого на кружочках с лисятами не написано. "Написано!" - осенило меня как вспышкой света. "Должно быть написано!" Я понял, что надо сделать.

Мама привела меня домой. После ужина родители собирались в школу. Там был вечер для старшеклассников. Всё учителя приходили дежурить.

-долго не заигрывайтесь, - наставляла мама Серёгу, уже обуваясь, - мы поздно придём. Нас не ждите. Ложитесь спать, - Серёга уже маялся в ожидании, когда, наконец, родители уйдут. В самом конце, уже берясь за ручку двери, мама наклонилась к Серёге и тихонько, чтоб я не слышал, сказала - проследи, чтобы Миша, перед сном в туалет сходил...

Только я всё слышал, хотел уже надуться, но меня ждало важное дело. "Ну, и пусть себе. Подумаешь!" - успокоил я себя и дождался, когда за родителями закроется дверь.

Кружочек к отглаженной матроске, моей любимой праздничной рубашке, мама приколола ещё перед ужином. Матроска висела на моём стульчике, поверх отглаженных на завтра брюк.

Больше всего я переживал, что не смогу опять приколоть так же ровно, как мама, после доработки этого значка.

"Не будет получаться, Серёгу попрошу",- успокоил я себя и отстегнул значок.

Лисёнок в голубеньких то ли шортиках, то ли трусиках, был нарисован в самом центре довольно большого белого кружка из картона. Вокруг него по кругу, вполне можно было написать задуманную фразу.

Серёга чем-то играл на полу. Я забрался на стул у маминого полированного стола. Осторожно вынул из бумажного значка булавку и, оценив опытным взглядом мамину подставку под карандаши и ручки, вытащил мамину автоматическую, чернильную ручку. Надо сказать, что шариковых ручек, тогда ещё не было. Ученики в школе писали перьевыми ручками, макая перо в чернильницу. У учителей были автоматические чернильные ручки. Вот такую ручку я и достал из маминого органайзера на столе. Открутил колпачок и, изогнувшись буквой "зю", нет бы повернуть кружок бумажный, начал писать. Текст броский, а главное информативный я придумал за ужином. Два или три раза, из-за погруженности и в свои мысли, приносил в рот пустую вилку от общей сковороды с картошкой. Мама, в конце концов, не выдержала и отругала

-о чём думаешь? Опять в облаках витаешь? - это был довольно частый упрёк, когда я погружался в свои мечты или планы, - смотри куда тычешь-то, а то, голодный спать пойдёшь, - пугала она меня, - цыгане наснятся.

Я не понимал чего страшного в том, что наснятся цыгане, но внимание на кончике вилки, пытался сосредоточить.

Высунув и слегка прикусив язык, я начал выводить первую букву

"Я". Уже нарисовал вальяжно оставленную ножку, кружочек сверху, осталось опустить вниз палочку, как ручка заскрипела, зацарапала бумагу и перестала писать.

-Серёг! - я понял, что без помощи брата, не обойтись, - помоги, а?

Серёга молча встал, подошёл к столу

-а, ты чего хочешь-то? - он переводил взгляд с меня на бумажный значок.

-так это... - я быстро соображал оправдание, - велели подписать... Тут...

-Самим?! - Серёга искренне удивился

-Ну... Фрида велела маме сказать... - поплыл, было, я, но тут же нашлось объяснение, - ну, а чего? Я же сам могу!

Серёга посмотрел на меня с недоверием

-не испортишь?

-чегой-то? - я обиженно надул губы, - ручка только вот...- я показал глазами на незаконченную букву "Я", - писать перестала чего-то...

-нажми посильней, - не очень уверенно предположил Серёга

Я надавил на ручку, кончик пера, под нажимом разъехался в стороны и тут же, большая жирная капля чернил, скатилась на бумажный кружочек.

Капля быстро расползалась по значку

-промакашку! - крикнул Серёга и кинулся к своему портфелю.

Я пытался использовать чернильную ручку первый раз и не очень понял, о чём он. Из-за охватившего меня страха, я не мог оторвать взгляда от расползающийся по значку кляксы.

Серёга подскочил с промокашкой в руках, и кончик её осторожно погрузил в чернильную лужицу. Угол промокашки начал быстро синеть, впитывая чернила. Но, даже, когда, промокашка вобрала в себя столько чернил, сколько смогла, на красивом белом значке, где недавно был нарисован весёлый лисёнок в голубых шортиках, осталась огромная синяя клякса, полностью скрывая начатую мной букву и закрывшая половину лисьей мордочки.

В таких ситуациях я понимал, что реветь бес толку. Не перед кем. Надо что-то делать

-ну, кружок-то, вон, из альбома, я тебе вырежу, - то же без паники, деловито рассуждал брат, - только, вот, рисунок-то такой, фиг нарисуешь...

Я молчал. Я понимал, что если Серёга не знает что делать, никто не найдёт выхода из этого косяка.

Как всегда, в ситуациях на первый взгляд безвыходных, моя соображалка начинала работать чётко, придумывая самые невероятные планы и оправдания к ним.

-давай, знаешь чего, - наконец озвучил я свои мысли Серёге

-чего? - пессимизм брата напрягал

-ты, мне кружочек такой, вырежи, - я старался говорить тоном человека уверенного в правильности своих действий, - а рисовать ничего не будем. Зачем? - я прямо посмотрел на Серёгу

-в смысле "зачем"? - он смотрел на меня недоверчиво, - зачем-то вам их нарисовали...

-так в том-то и дело, - я не мог не радоваться, открывающейся мне самому правде-истине, - чтобы не перепутать, кто с кем танцует! А я, я, прямо буквами напишу, так даже понятней

-понятней, - недоверчиво произнёс брат, - только не в средней группе, наверно

-в том то и дело, - обрадовался я, - читать-то только я, да Оля, умеем...

-ну? - Серёга не понимал, чему я радуюсь

-чего "ну"? - расходился я в своей радости, - значит никто, кроме Оли и не поймёт, чего написано! Понимаешь, у нас с ней как будто тайна получится. Этот, как его там... Шифр! - вспомнил я запомненное в играх в войну слово.

-ну, фиг знает, - Серёга моего оптимизма не разделял, - я кружок-то выстригу, - сказал он, - стакан вон щас обведу и вырежу, - тут я не всё понял, - только ты это, - продолжил брат, - может не надо ручкой-то? Карандашом вон. Понадёжней, только нажимай посильней...

Кружок он мне вырезал. Сопя и пуская слюни, я нарисовал все буквы, которые запланировал. Где не очень было видно, подрисовал карандашом пожирнее. Ну, что бы понятно было.

Вколол булавку и довольно ровно приколол на матроску.

Брюки повесил поверх матроски на стул, чтобы новый дизайн значка не сразу бросился маме в глаза. Я, если честно, слегка сомневался, что ей, прямо, понравится.

Утром одевшись, быстро надел кофту и пальто.

Мама, приведя меня в садик, нашла Фриду в шумной толпе празднично разодетой ребятни и их родителей

-Фрид, вот, - мама передала ей мою руку, - посмотри, что бы разделся, переобулся, что бы всё нормально, - мама заговорщицки улыбалась Фриде, - я до школы добегу. Взад с оборотом...

Я не знал, что мама уходит готовить выход к нам Деда Мороза (переодетого папки). Это я узнаю гораздо позже.

А сейчас, Фрида развязала на мне шарф, помогла расстегнуть пальто. Когда я, сняв кофту, повернулся к ней, её лицо перекосила судорога

У меня на груди красовался приколотый булавкой белый (местами не очень) кружок с условно ровными краями, на котором по кругу, простым карандашом было написано, наверное, прописными буквами, без пробелов с кончиком фразы загнутым в центр надписи

"ЯТАНЦУЮСОЛЕЙГЛАЗКОВОЙ"

Скорей всего, Фрида не сразу прочитала и потому не оценила этой надписи. Потому что, что бы прочитать, надо было, хоть голову наклонить, что ли....

-это что?! - грозно спросила она меня

-ну... - я оробел от её голоса, - это, чтоб понятно было...- я почти шёпотом

-а, с лисятами что? - Фридин голос звучал как Иерихонская труба (как сказала бы баба Нюра), - непонятно было?

-я... чтоб Оля... - я чувствовал, что сейчас заплачу

-что "чтоб Оля"? - грозный голос Фриды не мягчел, - чтоб Оля, танцевать с тобой отказалась? С таким "неряхой"!

"С каким "неряхой"? - оглядывал я себя - брюки наглажены, даже в валенках не помялись, сандалии новые, матроска..."

-дай-ко я сниму эту мазню, - протянула Фрида руку к изготовленному мной вчера, информационному бейджику, - как мать-то не увидела?

-она видела, - слёзы побежали по щекам, - она сказала, что правильно написано, - врал я сквозь всхлипы.

-хватит врать-то? - Фрида расстегнула булавку, на которой висел значок, - "видела!" - передразнила она меня, - да если б, она увидела с ней, наверно, удар бы случился... От каких-то художеств... - Она держала на руке мой значок, щурясь на него сквозь свои очки, - а уж начёркал-то! Поаккуратней-то никак было? Миш? - она подняла моё лицо вверх, за подбородок и взглянула в глаза, - что молчишь?

Повисло мгновенье какой-то давящей тишины...

-отдай! - вдруг взвизгнул я и схватил белый кружочек, который Фрида держала двумя пальцами. Но, она держала крепко и, когда я дёрнул, кружок разорвался на две части.

-дура! - крикнул я, в ужасе от того, что наделал и от того, что крикнул воспиталке, и от того, что все мечты, все мои надежды, рухнули в один миг!

Я зажал в руке оторванный кусок значка и побежал через раздевалку, через группу, мимо спальни туалета, в подсобку, в самом конце этого корпуса. Уселся на перевёрнутое ведро между щётками вениками и швабрами, и горько оплакивал свою несчастную судьбу.