Александр Посохов

 

Оговорка по Фрейду

 

Случилось это в те далёкие времена, когда студентов на картошку отправляли.

Возглавить отряд первокурсников, в котором были почти одни девушки, назначили

молодого преподавателя философии МГУ Фёдора Лопухина. Жены у него не было, но

он подбирал её, с осознанным прицелом на всю оставшуюся жизнь. Проблема,

однако, заключалась в том, что мало какая девушка привлекала его внимание.

Правда, в прошлом году одна студентка ему очень понравилась. И он так настроил

себя на серьёзные отношения, что даже в гости к ней напросился. Пришёл, а она

сидит дома на диване одна, без родителей, завернувшись в плед, простывшая и

растрёпанная, кашляет и носом шмыгает. Конечно, ему неловко стало, говорить не о

чем, лечиться надо, и он просто пожелал ей выздоровления, стащил из вазочки на

обратный путь в аспирантское общежитие пару шоколадных конфет и удалился. И

здесь, в совхозе, среди утопающих в грязи деревянных домиков, диких собачьих стай

и вольно разгуливающих чумазых хрюшек, одна удивительно миловидная

студенточка ему тоже очень даже приглянулась. И фамилия у неё красивая оказалась

– Цветкова, не то, что у него.

– Все сяли? – именно так спросил утром в первый рабочий день местный шофёр,

добродушный дядька лет пятидесяти, встав на подножку своего грузовика и

заглядывая в кузов, где на поперечных скамейках расположились студенты.

– Все, – заверил Фёдор Лопухин, садясь с ним в кабину. – Поехали.

Поле с картошкой находилось километров в десяти от деревни. Простор, покой,

тепло, небо высокое, дышится легко. Настоящее бабье лето! И трактора не слышно,

он уже давно вскопал грядки, картошка на поверхности, только собирай её в вёдра и

сваливай в мешки.

– Внимание! – стараясь выглядеть очень строгим, обратился к своим подчинённым

руководитель отряда, когда те выбрались из кузова и встали у кромки поля. –

Каждому до конца смены по одной грядке. За каждым закрепляется своё

персональное ведро. Директор совхоза строго-настрого наказал, чтобы особенно

берегли вёдра, в поле их не оставляли, даже сломанные. Короче, с вёдрами своими

не расставаться ни при каких условиях.

Все всё быстро разобрали – и вёдра, и мешки, и грядки. И двинулись вперёд. Не

молча, естественно. Кто-то над кем-то подшучивать начал, кто-то соревнование

устроил, кто-то песенки запел. Дядька местный уехал, а Фёдор Лопухин приступил к

тщательному и детальному обглядыванию своей будущей жены. Ай, красавица! Ну,

прелесть! Лучше всех! Даже в резиновых сапогах и в телогрейке. То так она до земли

наклонится, то эдак, то на ведро изящно присядет, то косынку театрально поправит,

то на преподавателя лукаво посмотрит. А тому делать нечего, и давай он, поэт будто,

а не учёный, сравнивать её с распустившимся свежим цветком, под стать фамилии. То

ромашкой она ему причудится, то хризантемой, то розой.

Поле было неровным, и к полудню все студенты, кто раньше, кто позже, постепенно

скрылись за длинным пологим холмом, оставляя после себя мешки с картошкой. А

уважаемый преподаватель как присел на бугорок, что выше дорожной колеи, так и

сидит, как уставился мечтательным взором на горизонт, так и глядит куда-то в

широкую даль. И что он видит вдруг – вышагивает к нему по грядке его избранница –

то ли ромашка, то ли хризантема, то ли роза. Не спеша, грациозно запинаясь о кочки,

и… чёрт возьми, без ведра. Пышные волосы, в правой руке косынка, в левой какой-то

стебель с большими пожухлыми листьями, а ведра нет. «Предупреждал, ведь! –

разозлился Фёдор Лопухин и встал в административную стойку. – Ну, куда она его

дела! Сейчас я ей дам вот!» И, когда та, в которую он так внезапно и романтически

влюбился, подошла к нему, он задал ей абсолютно необъяснимый и

обескураживающий для обоих вопрос:

– Ты почему без цветка?

– А там, с краю, одни лопухи растут, – жалобно произнесла в ответ девушка и

показала философу образец соответствующего растения. – Мне какая-то соринка в

глаз попала, посмотрите, пожалуйста.

Фёдор Лопухин посмотрел, ничего не увидел, сказал, что всё лечится поцелуями и

действительно нежно, чуть дыша, поцеловал избранную представительницу

воображаемого оранжерейного мира в трепещущие реснички…

Сорок лет минуло уж. А он всё спрашивает у жены иногда, особенно в погожие

сентябрьские денёчки, почему она без цветка и покрывает при этом её смеющиеся

глазки благодарными поцелуями.

 

* * *