- Спиридооо-о-о-он!! Где тебя черти носят, шельма ты этакая?!

- Туточки я, хозяин, не серчайте, христаради.

- Эвона, «туточки»… тебе, окаянному, за похлебкой следить доверили, а ты сгинул невесть куда. А ну, как выкипит? Чем губернатора с супружницей станем потчевать? Щами вчерашними? Отвечай, негодник, куда запропастился?

- Да тут такая чуднАя история приключилась, ажно сам не пойму: то ли взаправду, то ли привиделось…

- Ты толком рассказывай, а не лопочи под нос. Ты меня, Спиридон, знаешь – я тебя и в ученье взял, и угол у тебя есть, и сыт ты, и обут, как я твоим родителям обещал – но вранья не терплю! Ох, не терплю!

- Выбежал я, значит, во двор на секундочку по нужде, уже портки натянул, оборачиваюся – а там барыня стоит. Как из воздуха выплыла, вот-те-крест. Красивая такая барыня, только одета как-то чуднО, никогда таких нарядов на богатых дамах не видал. А к нам в трактир, хозяин, сами знаете – всё начальство ходит и с супругами, и с модистками…

- Эвона чего удумал! Ему, значит, доверили харчи в зал выносить да кланяться, а он на дам глазеет! Вот я тя по шеям щас!..

- Ай! Да я не глазел, как можно, просто говорю – странная барыня. Платье на ей сверкает да переливается, что твоя Жар-птица, а на шее цепочка да кулон золотой, причудливый, отродясь таких не видел. И зовёт меня, значит, барыня, пальцем манит к себе. И улыбается так по-доброму… по имени меня кличет, грит, поди сюда, Спиридонушко… Ну я, ясно, подошёл, раз велено. А она мне: «Спиридон, судьба тебя ждёт великая. Ты можешь мир спасти от напасти злой, от узурпатора-кровопивца, от которого плакать будет Рассея-матушка». Я, знамо дело, уши-то развесил…

- Оборвать бы тебе уши-то, чтобы лясы меньше точил!

- А барыня, хозяин, знай своё твердит: «нельзя тебе, Спиридон, по поварскому делу идти. Через энто всей империи горюшко будет великое, повсюду стон стоять, да плач людской». Я аж опешил, говорю – как же нельзя, барыня-матушка, меня вон в ученье в трактир отдали, и хозяин уже чаще похвалит, чем тряпкой по горбу вытянет, способный я к стряпне, выходит. Она ажно рассердилась, ногой топнула, покраснела. Нельзя, говорит, и точка! А почему нельзя, отчего нельзя… Только спросить хотел, а глядь - и нет барыни, как в воздухе растаяла!

- Ах ты, пакость этакая! Ещё и байками мне голову морочишь! А ну, живо на кухню! И я тоже хорош – заслушался дурня.

 

А похлебка-то тем временем выкипела почитай вся, пока хозяин внимал Спиридоновым россказням. Осерчал губернатор, ушел несолоно хлебавши, да и перестал ходить в любимый трактир – шибко его обида взяла. А за ним и остальные культурные посетители разбежались, одни модистки да картежники нынче заходят, совсем другая публика, неблаговидная. Какие уж там доходы от заведения… Срам один.

 

Обозлился крепко тогда хозяин на Спиридона, да и выгнал его вон. Но не совсем на улицу, всё ж живая душа, а пристроил его подмастерьем к плотнику. Так он там и остался, выучился мебель починять, да игрушки деревянные вырезать, тем и промышлял. Прожил всю жизнь бобылём, к старости стал попивать – и нет-нет, да вспомнал ту чудную барыню, что ему в юности привиделась. Думает, авось и правда судьба мне такая на роду написана. Знать, нужно так было…