Рецензии
| Уважаемая Наталия!
Недавно с удовольствием прочитал еще один Ваш рассказ. Читая его, я
искренне порадовался за вас — за ту минуту изумления на заснеженном
поле, когда часы вдруг оказались на месте. Чувствуется, что история эта
для вас по-настоящему дорога, и вы бережно сохранили в памяти все
детали: и свет фонаря, и Джекино недовольство намордником, и то, как
домашние не сразу поверили.
Именно потому, что событие это живое и настоящее, мне хочется
посоветовать вам кое-что изменить — чтобы читатель испытал ту же
радость, что испытали вы тогда, в Рождественский сочельник.
Сейчас рассказ читается легко и доверительно, но он **рассказывает о
чуде**, а не **показывает** его. Вы сообщаете нам: «Я не могла поверить
своим глазам», но мы, читатели, пока не заражены этим удивлением.
Попробуйте дать нам **увидеть** момент находки так, чтобы мы сами
ахнули. Может быть, это была особенная игра света на металле? Или часы
лежали в невероятной позе — циферблатом вверх, словно кто-то их
аккуратно положил? Одна точная деталь стоит трех объяснений.
Джек в вашем рассказе — спутник, но пока он почти незаметен. А ведь
собака могла сыграть роль! Может, именно он первым заметил блеск? Или
отвлекся в самый напряженный момент поисков — и вы, обернувшись за
ним, увидели часы? Дайте ему характер, пусть он станет не фоном, а
участником события.
Ещё один момент: **язык**. Вы пишете естественно, по-человечески, и это
замечательно. Но кое-где вкрадываются обороты, которые звучат суховато:
«Длительное тепло изредка перемежалось снегопадами», «Довольно
большое поле, в тот момент бесснежное, хорошо освещалось». Попробуйте
перечитать текст вслух — там, где вы сами запнетесь, стоит упростить
фразу или перестроить её. Рассказ о чуде должен течь легко, как разговор.
И последнее — самое важное. Сейчас финал **объявляет** чудо: «все
дружно решили, что случилось настоящее Рождественское чудо». Но если
вы выстроите всё так, чтобы читатель сам пришёл к этому выводу — через
цепочку невероятных совпадений, через вашу радость, через точность
деталей — ему не нужно будет это слово. Он сам его произнесёт. И поверит.
У вас есть настоящая история, Наталия. Она стоит того, чтобы вернуться к
ней ещё раз — не переписать, а **дописать**: добавить воздуха, цвета,
движения. Пусть читатель не просто узнает, что случилось чудо, а
почувствует его вместе с вами.
С уважением и верой в ваш текст, Н.Н.Н. | | Послесловие к рассказу «Дом»
Рассказ называется «Дом», хотя дом здесь не столько место, сколько
состояние. Нехлюдов говорит о нём так, будто это не постройка, а
обещание: место, «где его всегда ждут, даже если ждать будет (было)
некому». В этой оговорке со скобками заключён весь рассказ. Герой
приезжает в дом, где ждать уже некому, и оказывается, что его всё-таки
ждут. Начало сразу обозначает и пустоту: брата «как всегда дома не было».
Семья разбросана, связи держатся на недомолвках, и единственная точка,
где всё сходится, это мать, даже после ухода в иной мир. Отсюда главная
мысль первых абзацев: «Главное – будет, хорошо ли, плохо ли, но будет,
цепочка не прервется». Весь дальнейший сюжет проверяет, правда ли это.
Важно, кто возвращается домой. Герою сорок восемь, у него «нехилый
допуск», за плечами желтая лихорадка в трущобах Манауса, какой-то
Гвардеец, «глупая смерть Пэдро в Сеуле». Автор почти ничего не
объясняет, и это работает: мы видим человека жёсткой, закрытой, опасной
жизни, который сам себя называет «здоровым, уверенным мужиком». Но в
бреду он звал мать, и узнал об этом от товарища «по секрету». Эта
маленькая деталь раскрывает героя лучше любой биографии: под бронёй
взрослого живёт мальчик, и он сам этого стыдится. Ту же мысль показывает
жест у дома: он переходит улицу «прямо по кюветам», «как будто ему
снова пятнадцать». Тело помнит детство раньше, чем разум.
Фамилия героя выбрана не случайно. Нехлюдов — сквозной толстовский
персонаж, человек совести и нравственного поиска, который проходит
через «Утро помещика», «Юность» и «Воскресение». В «Воскресении»
Нехлюдов мучается виной перед женщиной из своей молодости, Катюшей, и
пытается начать жизнь заново. У нашего автора тоже есть женщина из
прошлого, Мария, и тоже есть упущенный шанс. Но рассказ строит
перекличку с Толстым наоборот. Толстовскому Нехлюдову нужно всё
переменить, чтобы спастись. Здешнему Нехлюдову предлагают всё
переменить, а спасение оказывается в отказе. Есть и другая перекличка:
толстовский роман заканчивается тем, что герой остаётся ночью один,
далеко от дома, «да и где отныне его дом?». Здесь герой тоже один ночью,
но именно дома, и вопрос о доме решается.
Мать нарисована немногими, но точными штрихами. «Маленькая худенькая
женщина», улыбка «застенчивая и просящая», появившаяся после гибели
мужа, когда её стали звать «вдовой». И её отказ от этого слова: «Не вдова
я… просто Власа сейчас нет с нами… это же не навсегда». Эта фраза
сначала читается как наивность горюющей женщины, но потом становится
ключом к рассказу. Предсмертное письмо «я ухожу к Власу… Пока…»
продолжает ту же логику: смерть для неё не конец, а уход в другую
комнату. Поэтому её голос в телефоне не выглядит нарушением правил
рассказа. Автор заранее подготовил почву: в мире матери умершие
остаются рядом.
Отдельно стоит сосед, Дмитрий Сергеевич Свиридов. Бывший лагерник,
соратник Блюхера, «враг народа до 1953 года». Он ночью пишет «историю
своей жизни», которую никто не видел, потому что «не пора еще… могут
меня не понять». Это не просто колоритная фигура. Свиридов — двойник
матери. Она тоже оставила сыну «рукописи мои для тебя», которые можно
забрать только «как уйду, не раньше». Старшее поколение живёт с
невысказанным, а правду о себе откладывает на потом, для того, кто будет
готов. И очень показательно, что Нехлюдов архив матери не читает. Он
кладёт его на край стола, «чтобы не забыть», и тянется к телефону. Мать
отвечает ему раньше, чем он успел открыть бумаги. Разговор заменяет
чтение.
Обратите внимание, как обставлена сцена ожидания. Свиридов протопил
печь, заварил чай «по рецепту, как ваша матушка любила». Герой зажигает
мамины свечи, «её ритуал», о котором «не нужно спрашивать». Дом шаг за
шагом возвращается в состояние «при маме», и Нехлюдов сам признаётся,
что чувствует себя так, «как если бы мать была жива». То есть чудо
готовится не внезапно, а самим героем: он воссоздаёт мир матери, и мать в
этот мир приходит.
Кульминация — телефонный звонок. Мать знает, что он зол из-за Марии, и
говорит важную вещь: «Это тогда был твой шанс жить добром, я сейчас это
вижу, не тогда». Ушедшая мать признаёт ошибку, она тоже изменилась и
поняла. А затем предлагает невозможное: начать всё заново. И здесь
происходит главный поворот рассказа. Герой, который ещё вчера винил
мать в том, «как неудачно, криво и зло сложилась его жизнь», вдруг видит,
что именно стёрлось бы вместе с этой «неудачной» жизнью: сын Фёдор,
жена Светлана, дочки Майка и Юлька. Слова «прожитых тяжело и
счастливо» стоят рядом, и в этом соседстве весь смысл. Жизнь не бывает
отдельно плохой и отдельно хорошей. Отказаться от боли значит отказаться
и от детей. Его «Неееет» — это и есть прощение матери, и примирение с
собой. Мать не столько предлагала шанс, сколько проверяла, понял ли он,
что ему этот шанс не нужен.
Был ли звонок на самом деле? Автор нарочно не даёт ответа. Герой
«открыл глаза», значит, вроде бы спал. Но на столе лежит снятая трубка с
короткими гудками, значит, трубку всё-таки брали. Сон и явь сплетены так,
что читателю приходится решать самому. Это хорошее решение: если
сделать звонок только сном, рассказ стал бы психологическим, если только
чудом, он стал бы мистическим. А так он остаётся о том, что важно не то,
откуда пришёл голос, а то, что герой услышал.
Финал с лампой закольцовывает тему дома. Герой уходит по мосткам, то
есть уже не по кюветам, как пятнадцатилетний, а по-взрослому.
Оглядывается и видит свет под зелёным абажуром. Вернуться нельзя,
примета дурная. И мать говорит: «Не возвращайся, Ванечка, сынок, иди
уж… Я сама выключу». Это лучшая фраза рассказа. Мать, которая всю
жизнь держала сына, теперь отпускает его. Дом остаётся местом, куда
можно вернуться, но жить надо там, впереди. Свет гаснет не как знак
конца, а как знак того, что о доме позаботятся без него. Строчка о
мандариновой дольке и «таком коротком веке» в середине финала задаёт
ту же интонацию: детство длинное, жизнь короткая, и это не трагедия, а
просто правда. | | Впервые я увидел своего хозяина зимним утром 1976 года. Старший
воздушный стрелок-радист, только что сдавший экзамены перед первым
вылетом, получал портфель с секретными документами, латунную печать и
бирку. - Срочная служба на ТУ-шках не летала. А 22-е и к обслуживанию не
допускали. Справка гарантирована на весь мой сорк службы с 65-го по 92-й | | ТЕНИ БЕЗ ЛАДОНИ: О СТИХОТВОРЕНИИ ИРИНЫ БЖИСКОЙ «ОСЛЕПЛЯЯ
БЛЕСКОМ...»
Ирина Бжиская давно и деятельно присутствует в сетевой поэзии. Её стихи
печатались в «Литературном Кисловодске» ([temnyjles.ru]
(https://temnyjles.ru/Bzhiskaja/stihi.shtml< /u>)), в 2015 году в Ростове-на-Дону
вышла её книга «Времена души», которую рецензенты хвалили за
«нежные, человечные стихи» ([temnyjles.ru]
(https://www.temnyjles.ru/Bzhiskaja/about.sh tml)). Стихотворение
«Ослепляя блеском...» выносилось на открытое обсуждение в «Школе
поэтического мастерства», и автор заранее сказала, что «готова выслушать
все замечания» ([pisateli-za-dobro.com](https://pisateli-za-
dobro.com/recenzii/149-shkola-poetichesk ogo-masterstva-priglashaet-obsudit-
stihotvorenie.html )). Поэтому разговор будет прямым.
ДИАЛОГ С ПАСТЕРНАКОМ: ЗАМЫСЕЛ И ЕГО ЦЕНА
Отправная точка — первая строфа стихотворения Бориса Пастернака
«Нежность». Оно написано в 1928 году и посвящено жене поэта Евгении
Лурье ([stihilove.ru](https://stihilove.ru/pasternak-nezhnost.htm l )). У
Пастернака вечер становится прологом к любви: «Сердце под ладонью /
Дрожью выдает / Бегство и погоню, / Трепет и полет» ([7ref.ru]
(https://7ref.ru/analiz/pasternak/osleplyaya )). Закат, «ослепляющий
блеском» в окнах, обещает близость ([kritika24.ru]
(https://www.kritika24.ru/page/13690 )).
Бжиская переворачивает эту ситуацию. Тот же вечер, те же сумерки у
занавесок, но вместо встречи — разлука, вместо «сердца под ладонью» —
пустой дом. Замысел сильный: стихотворение о любви превращается в
стихотворение об отсутствии любимого. Если читать два текста рядом, у
Бжиской возникает горькая ирония: героиня живёт в том же вечере, что и
пастернаковские влюблённые, но одна.
Беда в том, что этот замысел заявлен, но не доведён до конца. Есть и
формальная проблема. Пастернаковская строфа приведена дважды:
сначала как эпиграф, потом дословно как первая строфа самого
стихотворения. В итоге пятая часть текста (4 строки из 20) принадлежит
другому поэту, и самые яркие образы («ослепляя блеском», «темь») тоже
его. На их фоне собственные строки неизбежно проигрывают.
Возможны два решения:
- оставить строфу только в эпиграфе и начать сразу со своего текста;
- превратить цитату в настоящую перекличку: процитировать Пастернака
позже, например в финале, где героиня вспоминает «сердце под ладонью»,
которого больше нет.
РАЗМЕР И ИНТОНАЦИЯ
Бжиская точно держит пастернаковский трёхстопный хорей с чередованием
женских и мужских окончаний. Это короткая, «дыхательная» строка.
Метрически швов между чужой и своей частью нет, и это несомненное
умение.
Но короткая строка беспощадна: каждое слово в ней на виду. Слабое или
вставленное ради рифмы слово занимает треть строки, и спрятать его
некуда.
ГДЕ ТЕКСТ СЛАБЕЕТ
**«в сероватой были, / проявляли прыть».** Это самое уязвимое место.
«Быль» означает «то, что было на самом деле», и непонятно, что такое
«сероватая быль», в которую сумерки укрывают город. Слово явно пришло
ради рифмы к «спешили». «Проявляли прыть» звучит разговорно, почти
комически, и выбивается из элегического тона. Кроме того, это повтор:
сумерки уже «спешили», и «прыть» ничего не добавляет к смыслу.
**«Признаки мигрени / от игры теней».** Клиническое «признаки
мигрени» звучит как фраза из медицинской карты. Само наблюдение
верное и даже интересное: мелькание теней действительно давит на виски,
и тело реагирует раньше, чем душа. Но формулировка снижает строфу.
Лучше передать само ощущение, а не диагноз.
**«Неуютно… грустно…»** Здесь чувство названо, а не показано. У
Пастернака нет слов «страстно» или «нежно»: нежность возникает из
дрожи под ладонью и рвущихся поводьев. Многоточия у Бжиской должны
создавать паузу, но заменяют образ.
**Финал: «Жить в разлуке — драма — / С болью тет-а-тет…»** Слово
«драма», как и «грустно», обобщает то, что читатель уже понял. Галлицизм
«тет-а-тет» несёт оттенок светской лёгкости, почти салонной игры, и это
ослабляет боль, о которой говорится. Возможно, ирония задумана, но тогда
её нужно подготовить, иначе она читается как сбой тона. Финальная строка
должна быть самой точной в стихотворении, а здесь она одна из самых
случайных.
ГДЕ ТЕКСТ ЖИВЁТ
Есть строки, в которых слышен собственный голос автора:
> Пусто в доме, пусто…
> Вряд ли ты поймёшь,
> как ждала, упрямо
> не включая свет.
Это лучшее место стихотворения. Повтор «пусто… пусто» работает как эхо в
пустой комнате. Перенос «упрямо / не включая свет» создаёт паузу
ожидания. А главное, здесь есть настоящая деталь: героиня сама не
включает свет и добровольно остаётся в сумерках, которые «подступали» в
начале. Это поступок, а не названное чувство, и в нём заключён весь
характер: упрямство, верность, обида. Обращение «вряд ли ты поймёшь»
наконец вводит адресата и превращает пейзаж в разговор.
Будь всё стихотворение написано на этом уровне, вопрос о соседстве с
Пастернаком не стоял бы.
ИТОГ
«Ослепляя блеском...» — стихотворение с хорошим замыслом (ответ
пастернаковской «Нежности» с другой стороны любви), уверенным ритмом
и одной по-настоящему живой строфой. При этом треть текста держится на
рифменных подпорках («сероватой были», «прыть», «мигрень», «тет-а-
тет»), а чувства чаще называются, чем показываются.
Что я посоветовал бы автору:
1. Убрать дублирование пастернаковской строфы или превратить цитату в
осмысленную перекличку.
2. Переписать вторую строфу, найдя для сумерек образ вместо «были» и
«прыти».
3. Довериться детали: свет, который героиня не включает, сильнее слов
«грустно» и «драма».
4. Сделать финал точнее остального текста. Возможно, он должен прямо
ответить на пастернаковское «сердце под ладонью»: ладонь есть, сердца
рядом нет.
Ирина Бжиская умеет слышать чужую интонацию, это видно и по её
щедрым отзывам коллегам по практикумам ([pisateli-za-dobro.com]
(https://pisateli-za-dobro.com/users/13041/c omments?page=17)). Теперь
стоит прислушаться к своей. Строки про невключённый свет показывают,
что она у автора есть.
Рецензия для портала «Современник» | | Рецензия на стихотворение Ирины Бжиской «Старый патефон»
1. Вступление
Стихотворение Ирины Бжиской опубликовано на портале «Неизвестный
гений» с пометкой «Из старой тетради» ([neizvestniy-geniy.ru]
(https://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/litera ture/stihi/2693480.html )). Автор
обращается к теме, которую в русской поэзии разрабатывали многие: от
Николая Ушакова, у которого голос умершей певицы «по кругу черному
скользит» ([learnoff.com](https://learnoff.com/library/ushakov-n-n-pa tefon/
)), до современных сетевых авторов, у которых пластинка «словно фаэтон /
Скрипит под песенный дуэт» ([chitalnya.ru]
(https://www.chitalnya.ru/work/4166789/< /a> )). На этом фоне текст Бжиской
выделяется сдержанной, почти камерной интонацией и продуманной
строфикой. Главный тезис рецензии таков: стихотворение подробно
выстраивает ритуал ожидания прошлого, но останавливается на его пороге.
Обещанное воскрешение «картин» так и не происходит. Форма здесь
сильнее содержания, а финал подменяет конкретное переживание
абстракцией.
2. Тема, идея, лирический герой
Тема стихотворения — возвращение к прошлому через вещь-посредника.
Однако прошлое в тексте ни разу не показано: оно только названо — «о
былом», «лет ушедших привет», «про быль», «все картины». Идея, по-
видимому, состоит в том, что прошлое доступно лишь как ритуал, а не как
содержание. Важнее то, что патефон «готов / Рассказать», чем то, *что* он
расскажет. Можно предложить две трактовки:
- благожелательная: умолчание намеренно. Память интимна и не нуждается
в предъявлении читателю, поэтому достаточно жеста — «смахнув нежно
пыль»;
- критическая: умолчание вынужденное. У текста нет собственного
материала памяти, и пробел заполнен клише вроде «поёт про любовь».
Лирическая героиня проявляется через ожидание («Ожиданьем полны /
Чувства, радостью скорой») и через тактильное действие («Оживлю я
пружину»). Самая интересная деталь образа героини — смена
притяжательных местоимений. В первой строфе стоит «Старый наш
патефон», в третьей — «Патефон мой готов». Эта смена допускает три
прочтения:
1. Переход от семейного, общего прошлого к одинокому настоящему: тех,
кто составлял «мы», рядом больше нет.
2. Присвоение вещи в момент ритуала: тот, кто заводит пружину, остаётся с
патефоном наедине.
3. Случайность, продиктованная размером («наш» и «мой» — односложные
заполнители).
Если верно первое прочтение, в тексте скрыт сильный элегический сюжет.
Автору стоит решить, развернуть ли его сознательно.
3. Форма: композиция, размер, ритм, рифма, звукопись
Композиция. Три восьмистишия соответствуют трём фазам: ожидание (I),
предмет (II), действие (III). Обещание «Мне споёт» в первой строфе
исполняется в последней строке («И поёт про любовь»). Так образуется
кольцо, повторяющее вращение пластинки. Это удачное, хотя, возможно,
интуитивное решение.
Размер. Стихотворение написано двустопным анапестом с чередованием
мужских и женских окончаний: «по-ло-ТНО ти-ши-НЫ» (ударения на 3-м и
6-м слогах). Фактически перед нами шестистопный анапест с цезурой,
разбитый на короткие строки. Это видно, если объединить строки попарно:
«Полотно тишины… Звуки — лёгким узором…». Отсюда необычная
рифмовка ABCDABCD: тишины — полны, узором — скорой, окном — былом,
он — патефон. В «длинной» записи она превращается в перекрёстную с
внутренними рифмами. Разбивка на короткие строки замедляет чтение и
имитирует медленное, с паузами, вращение пластинки. Форма здесь
действительно работает на смысл.
Ритм. Сверхсхемные ударения в начале строк допустимы и даже оживляют
ритм («ЗВУ-ки ЛЁГ-ким у-ЗО-ром», «ТИ-хо РУЧ-ка скри-ПИТ»). Сбоями
следует считать стыки ударений внутри строки, где между двумя сильными
слогами нет безударного:
- «Ве-те-РОК… ДРЕМ-лет ОН»;
- «За-зву-ЧИТ ДИВ-ный ХОР»;
- «И смах-НУВ НЕЖ-но ПЫЛЬ».
В двух последних случаях напрашивается мысль о звукоподражании
(запинка иглы). Но она опровергается тем, что стык возникает и в
нейтральной строке про ветерок.
Рифма. Во второй строфе рифмы самые точные и свежие: «редкость —
детскость», «раритет — привет». В третьей заметен спад. «Пыль — быль» и
«скрипит — звучит» — предсказуемая и глагольная рифмы. «Пружину —
картины» и «готов — любовь» неточны, причём «любовь» — одна из самых
стёртых рифмопозиций в русском стихе.
Звукопись. В первой строфе доминируют сонорные и шипящие («тишины»,
«притих», «дремлет»), создающие фон тишины. Однако корень «тих-»
повторяется четыре раза («тишины», «притих», «Тихо ручка», «Голос
тихо»), и к финалу приём из лейтмотива превращается в тавтологию.
4. Образы и средства выразительности
1. «Полотно тишины… / Звуки — лёгким узором…» Развёрнутая метафора
ткачества: тишина — основа, звуки — вышивка. Это лучший образ текста.
Он неоднозначен: звуки звучат до того, как заведён патефон. Это могут
быть (а) звуки воображаемые, предвосхищаемые; (б) бытовые шумы
комнаты; (в) музыка памяти, уже звучащая в героине. Все три трактовки
обогащают текст.
2. «Ветерок… дремлет он…» Олицетворение, создающее состояние
замершего времени. Образ привычный, а инверсия с местоимением «он»
звучит как ритмическая подпорка.
3. «Что разбудит вдруг детскость». Слово «детскость» выбрано смело. Оно
двусмысленно: это и «детство» (время), и «детскость» (качество души —
простодушие, способность удивляться). Второе значение интереснее и
тоньше, хотя «вдруг» здесь служебное, слогозаполняющее.
4. «Зазвучит дивный хор / тембром старых кино». Синестетический образ:
звук окрашен визуальной культурой эпохи. Но синтаксически он неясен:
хор звучит тембром фильмов? Тембром звуковых дорожек? Кроме того,
строка начинается со строчной буквы, что выглядит опечаткой, а не
приёмом.
5. «Оживлю я пружину». Метонимия: пружину заводят, а «оживить» —
значит вернуть к жизни. Возможно, это смысловой сдвиг: оживляется не
механизм, а время. Однако у читателя может возникнуть ощущение
лексической неточности, поскольку привычное «завести» заменено
высоким словом без достаточной мотивировки.
5. Сильные стороны
- Строфическое решение. Дробление анапестической строки на полустишия
и рифмовка через три строки создают эффект замедления, точно
соответствующий теме («Полотно тишины… / Звуки — лёгким узором…»).
- Кольцевая композиция. Связь «Мне споёт» → «И поёт» замыкает текст,
как замыкается круг пластинки.
- Точный тактильный жест. Строки «И смахнув нежно пыль» и «Тихо ручка
скрипит…» — единственные места, где прошлое материально. Именно они
убеждают сильнее любых деклараций.
- Свежая рифма и лексика второй строфы. Пара «редкость — детскость» и
сама «детскость» выводят текст за пределы шаблона.
- Интонационная сдержанность. В отличие от многих текстов на ту же тему,
здесь нет надрыва и восклицаний. Многоточия («скрипит…», «картины…»)
работают как паузы между дорожками пластинки, хотя ими и
злоупотреблено (см. ниже).
6. Слабые стороны и рекомендации
1. Декларативность вместо конкретики. «Воскресить все картины…» — ни
одной картины в тексте нет. Финал «И поёт про любовь» абстрактен и мог
бы завершить любое стихотворение о музыке. Сравните с Ушаковым, где
голос «ищет тела своего» и звучит «над черным мрамором»([learnoff.com]
(https://learnoff.com/library/ushakov-n-n-pa tefon/ )): там одна конкретная
деталь создаёт трагедию.
Рекомендация: заменить последние две-четыре строки одной узнаваемой
деталью — названием песни, лицом, комнатой, голосом определённого
человека (возможно, того самого «мы» из «наш патефон»).
2. Тавтологии. «Мне споёт о былом» и «Рассказать мне про быль»
повторяют одно. При этом «быль» означает «действительное
происшествие», а не «прошлое», так что слово взято ради рифмы к «пыль».
Четырёхкратное «тих-» уже отмечено выше.
Рекомендация: в третьей строфе хотя бы одно «тихо» заменить
характеристикой голоса (хрипловатый, ломкий, далёкий).
3. Штампы. «Лет ушедших привет», «дивный хор», «радостью скорой»,
«поёт про любовь» — устойчивые формулы, не наполненные личным
опытом. Тот же набор («В пыли стоявший много лет», «воспоминания»)
встречается у других авторов, например в тексте Рины Стоцкой
([chitalnya.ru](https://www.chitalnya.ru/work/4166789/< /a> )). Это показывает,
насколько тема затёрта и как высока цена индивидуальной детали.
4. Плеоназм. «Раритет / И музейная редкость» — «раритет» и есть
«редкость».
Рекомендация: заменить вторую строку образом, например
конкретизировать, что именно делает вещь музейной.
5. Ритмические стыки. Строки «Ветерок… дремлет он…», «Зазвучит дивный
хор», «И смахнув нежно пыль» стоит выправить перестановкой. Например,
«И, смахнув осторожно пыль» нарушает размер, а вот «Пыль смахнув
осторожно» по слоговой схеме подходит.
6. Пунктуация и графика. Деепричастный оборот требует запятой: «И,
смахнув нежно пыль, / Оживлю я пружину». Вместо дефиса нужно тире:
«Звуки — лёгким узором». После многоточия нужен пробел: «Ветерок…
дремлет». Строчная буква в «тембром» выглядит опечаткой. Шесть
многоточий на двадцать четыре строки — избыточно: приём перестаёт
работать как пауза и становится манерой.
7. Грамматическая неясность строки «тембром старых кино» требует
уточнения, например «голосами кино» или «как в довоенном кино».
7. Заключение
«Старый патефон» — текст с хорошим формальным чутьём и слабой
образной конкретикой. Ирине Бжиской удалось главное, что редко удаётся
в стихах «на тему»: найти форму, которая сама изображает предмет.
Короткие анапестические полустишия, далёкая рифма и кольцевая
композиция создают ощущение медленного вращения и ожидания. Строки
«Полотно тишины… / Звуки — лёгким узором…» и находка «детскость»
говорят о способности автора к точному слову. Однако стихотворение
обещает воскресить «все картины» и не показывает ни одной. Третья
строфа, где должна случиться кульминация, держится на штампах и
тавтологиях. Скрытый драматический потенциал (переход от «наш» к
«мой») остаётся неразвёрнутым.
Итоговая оценка:** добротный ученический этюд с выраженным
потенциалом. Пометка «из старой тетради» оправдывает его
несовершенства, но и даёт повод к доработке. Сохранив строфику и первые
две строфы почти без изменений, автор может переписать финал, заменив
абстракцию «про любовь» одной зримой деталью прошлого. Тогда текст
перейдёт из разряда стихов о памяти в разряд стихов памяти. | | Добро, которое сильнее непогоды. Рецензия на рассказ «Боковой ветер»
Рассказ «Боковой ветер» — это добрая, светлая история о семье,
новогоднем ожидании и человеческой отзывчивости. Автор умеет создавать
атмосферу, в которую легко погрузиться: заснеженный северный городок,
уютный дом, нарядная ёлка, праздничный стол, детские подарки и
предвкушение встречи с любимым человеком. Всё наполнено теплом и
ощущением настоящего семейного счастья, которое кажется таким
естественным, пока в привычный ход событий не вмешивается непогода.
Завязка рассказа проста и жизненна. Татьяна с детьми отправляется к
матери, а муж Михаил должен присоединиться к семье в канун Нового года.
Но внезапный боковой ветер нарушает все планы, и праздничное ожидание
постепенно превращается в тревогу. Автор убедительно передаёт смену
настроений: радостное оживление уступает место беспокойству,
раздражению и страху. Особенно выразительно показано состояние
Татьяны, которая не может ни повлиять на происходящее, ни получить
достоверную информацию. В этой ситуации раскрывается главное
достоинство рассказа — внимание к обычному человеку, его чувствам,
привязанностям и маленьким радостям, из которых складывается жизнь.
Удачно выписан и Михаил. Оказавшись в непростой ситуации, он не теряет
способности общаться с людьми, а случайное знакомство с Витей Дымовым
придаёт истории дополнительное обаяние. Встреча с человеком из
прошлого становится приятной сюжетной неожиданностью, а появление
таксистов, приехавших на помощь пассажирам в метель, превращает
рассказ в своеобразный гимн северному характеру. Здесь нет громких
подвигов, зато есть настоящая мужская солидарность, готовность прийти на
выручку и сделать доброе дело просто потому, что иначе нельзя.
Отдельного внимания заслуживает язык произведения. Автор хорошо
чувствует бытовую деталь, умеет передать запахи, звуки, движение
снежных вихрей и праздничное настроение. Северная природа здесь не
просто фон: она становится полноправным участником событий,
испытывающим героев на терпение и стойкость. Само название рассказа
приобретает символический смысл: боковой ветер сбивает людей с
намеченного пути, нарушает планы, но не способен отменить самое важное
— стремление близких друг к другу.
Есть и небольшие замечания. Порой повествование перегружено эпитетами
и подробностями, а некоторые переживания Татьяны повторяются,
усиливая тревогу уже после того, как читатель её хорошо почувствовал. В
отдельных местах текст мог бы стать динамичнее благодаря небольшому
сокращению описаний. Однако эти особенности не разрушают общего
впечатления: автор пишет увлечённо, с любовью к своим героям и с явным
удовольствием от самого рассказа.
Финал закономерно приносит облегчение и радость. Возвращение Михаила
становится не просто счастливой развязкой, но и восстановлением
семейного мира, который на несколько часов оказался под угрозой. И
особенно приятно, что новогоднее чудо совершают не сказочные
волшебники, а самые обыкновенные люди — отзывчивые, неравнодушные,
готовые помочь незнакомцу.
«Боковой ветер» оставляет после себя светлое чувство. Это рассказ о том,
что жизненные обстоятельства не всегда зависят от нас, зато многое
зависит от того, как мы относимся друг к другу. В мире, где так часто не
хватает простого человеческого участия, такая история звучит искренне и
своевременно. Она напоминает: иногда лучший подарок к Новому году —
не вещь и не исполнение желания, а возможность снова обнять любимых и
убедиться, что доброта по-прежнему существует. | | Такой прекрасный мир и такое большое гора. Непридуманное,
настоящее, поведанное нам Художником.Ох, Наташа-Наташа, как у
вам получается, пропустить все это через себя и не сломаться.
Тяжелое Ваше бремя, Наталия | | | А что, очень даже ничего.... | | РЕЦЕНЗИЯ НА СТИХОТВОРЕНИЕ «ПАМЯТИ ПОЭТАМ, УЛЕТЕВШИМ НА
НЕБЕСА!»
В этом стихотворении чувствуется желание не просто оплакать
ушедших поэтов, а возразить самой окончательности смерти: человек
уходит, но его голос остаётся в книгах и продолжает звучать в других
людях. Это достойный и эмоционально значимый замысел. Особенно
важно, что автор стремится завершить стихотворение не отчаянием, а
благодарностью.
Однако пока замысел выражен сильнее, чем художественно
осуществлён. Читатель понимает, какие чувства ему предлагают
разделить, но не всегда получает возможность действительно их
пережить. Причина не в недостатке искренности — о глубине
авторской боли по качеству стихов судить нельзя, — а в том, что
личное чувство передано преимущественно готовыми поэтическими
формулами.
ЧТО В СТИХОТВОРЕНИИ УДАЛОСЬ
У текста есть понятное смысловое движение: отрицание смерти —
продолжение жизни в стихах — призыв ответить на утрату
благодарностью. Это уже основа композиции, которую стоит
сохранить. Наиболее существенна мысль: > Чтобы в книгах своих
возродиться…
Именно здесь тема поэтического бессмертия получает предметную
опору: остаются книги, а значит, возможна новая встреча с ушедшим
человеком. Эту линию стоило бы развивать настойчивее. Есть и
потенциально выразительный поворот в финале: вместо слёз —
аплодисменты. Для стихотворения, предназначенного для вечера
памяти, такой жест может оказаться уместным и сильным. Но его
необходимо подготовить: показать, за что именно мы благодарим этих
людей, что они оставили лично нам.
ГЛАВНАЯ ПРОБЛЕМА: ВМЕСТО ЛИЧНОЙ УТРАТЫ — ОБЩИЕ СЛОВА
«Улетают на небо», «оставляя свой след», «светлой песней»,
«зажигать… звезды», «беспросветная мгла», «рожденный из сердца
стих» — каждый из этих оборотов понятен, но слишком привычен. Их
можно перенести во множество других посвящений почти без
изменений.
В результате перед нами скорее представление о том, как принято
говорить о поэтах, чем неповторимый опыт разлуки с конкретными
людьми.
Самый полезный шаг при переработке — добавить одну-две
подлинные детали памяти. Не обязательно называть имена или
рассказывать биографии. Это могут быть:
- книга с дарственной надписью;
- узнаваемая манера читать стихи;
- пометка на полях;
- последнее письмо;
- строка, которую теперь невозможно прочесть прежним голосом.
Такая деталь не уменьшает масштаб темы. Наоборот, через частное
читатель легче приходит к общему. Сказать «они бессмертны» —
значит изложить убеждение; показать, как спустя годы их слова
помогают живому человеку, — значит дать этому убеждению
художественное основание.
Тема принадлежит большой литературной традиции, но важно
понимать её не как набор торжественных выражений. Например, в
«Смерти поэта» Лермонтова утрата становится основой конкретного
нравственного обвинения, а не только поводом для скорби
([ru.wikipedia.org]
(https://ru.wikipedia.org/wiki/A1BC% D0D1D1
D1D0D0%BE8D82B0 )). Здесь
тоже нужен собственный смысловой центр: что именно изменилось в
мире автора после ухода этих людей?
ОБРАЗЫ: ИХ СТОИТ НЕ УМНОЖАТЬ, А СВЯЗАТЬ
В небольшом тексте поэты последовательно оказываются птицами,
песней, источниками звёздного света, светильниками. Затем
возникают вода, взрыв и волна аплодисментов. Образов много, но они
не успевают развиться и складываются в довольно пёструю картину.
Особенно заметна строка: > Стать светильником постоянным. Слово
«постоянным» звучит отвлечённо и почти технически. Оно объясняет
длительность свечения, но не помогает увидеть свет и почувствовать
его значение.
Сам по себе образ поэта как источника света вполне жизнеспособен. В
некрасовском «Поэту (Памяти Шиллера)» «волшебный факел» связан
с определённой задачей поэзии — напоминать человеку о его высоком
призвании ([nekrasov.kostromka.ru]
(https://nekrasov.kostromka.ru/nekrasov/stih i/338.htm)). Поэтому
проблема здесь не в традиционности образа, а в его недостаточной
конкретности: кому светят эти стихи и от какой темноты спасают?
Я бы предложил выбрать одну ведущую образную линию. Самая
убедительная для этого текста — «голос, книга, чтение,
продолжающийся разговор». Она непосредственно связана с поэзией и
позволяет говорить о бессмертии без обязательного переселения на
небеса.
КОМПОЗИЦИЯ И ИНТОНАЦИЯ
Середина стихотворения несколько отходит от основной темы:
> Никогда не бывает поздно…
> Никогда не бывает рано…
Разговор об ушедших внезапно превращается в общее наставление
живым. Неясно, к кому обращены эти слова и почему именно здесь
возникает рассуждение о «рано» и «поздно». Эту строфу стоит либо
связать с наследием поэтов — чему они продолжают нас учить, — либо
убрать.
В финале есть другая трудность:
> Слез не тратьте одномоментных…
Глагол «тратьте» придаёт плачу оттенок напрасного расходования, а
прилагательное «одномоментных» звучит канцелярски. Кроме того,
призыв не плакать может невольно обесценить именно ту боль, из
которой выросло стихотворение.
Сильнее было бы не противопоставлять скорбь благодарности, а дать
им сосуществовать. Аплодисменты сквозь слёзы психологически
убедительнее, чем распоряжение заменить одно другим.
Повтор «Громче, громче» способен работать при чтении со сцены, но
три восклицательных знака не делают переживание втрое сильнее.
Сейчас торжественность местами переходит в митинговую интонацию.
Если автору важна прежде всего личная разлука, более тихий финал
может оказаться выразительнее.
РИТМ И РИФМА
Ритмическая основа намечена, но не выдержана последовательно. В
ряде строк слышится трёхстопный анапест — движение с опорой на
каждый третий слог:
> Лишь сердца́ на земле́ обжига́ют.
> А пото́м… а пото́м улета́ют?
Но, например, в строке «Улетают на небо птицей» последнее ударение
приходит раньше, чем ожидается по этому рисунку. Строка «Стать
светильником постоянным» тоже заметно меняет заданное движение.
Начальная «А поэты, не умирают!» звучит иначе, чем следующие
строки.
Ритмическое отклонение само по себе не ошибка: оно может
подчёркивать смысл. Здесь, однако, отклонения скорее затрудняют
чтение, чем создают выразительный эффект.
Практический совет: прочитать стихотворение вслух без напевности,
не растягивая слова ради размера. Отметить места, где приходится
искусственно менять ударение или ускоряться. Затем выбрать:
сохранять преимущественно анапестическую основу либо
последовательно строить более свободный стих. Пока текст явно
тяготеет к регулярному рифмованному стихосложению.
С рифмами положение неоднородное:
- «Умирают — обжигают — улетают», «возродиться — заискриться»
звучат отчётливо, но опираются на однотипные глагольные окончания.
Это допустимо, однако создаёт предсказуемость.
- «Земле — мгле», «водой — волной», «своих — стих» — полноценные
рифменные созвучия.
- «Поздно — звезды», особенно «рано — постоянным», заметно менее
точны.
- «Одномоментных — аплодисменты» — неточное созвучие, причём
первое слово выглядит выбранным прежде всего ради второго.
В заключительном четверостишии «аплодисменты» и «бессмертье» не
образуют убедительной пары, тогда как «своих — стих» рифмуются
ясно. Поэтому возникает ощущение недостроенной схемы.
Неточные рифмы не запрещены. Но в таком преимущественно
традиционном по форме тексте их нужно либо сделать осознанной
системой, либо заменить более убедительными. **Главное — не
приносить естественную речь в жертву созвучию.**
ЯЗЫКОВЫЕ И ПУНКТУАЦИОННЫЕ ИСПРАВЛЕНИЯ</STRONG>
</SUMMARY>
- «Памяти поэтам» → «Памяти поэтов». Возможен и заголовок
«Поэтам, улетевшим на небеса», но смешивать две конструкции не
следует. Более сдержанный вариант — «Памяти ушедших поэтов».
- «А поэты, не умирают!» — запятая между подлежащим и сказуемым
не нужна.
- «Никогда не бывает поздно, / Зажигать…», «Никогда не бывает рано,
/ Стать…» — запятые перед инфинитивами не нужны.
- «Безсмертье» → «бессмертье». Это нормативное написание;
поэтическая сокращённая форма допустима.
- «За рожденный из сердца стих !» — пробел перед восклицательным
знаком убрать. Сам оборот «рождённый из сердца» также стоит
пересмотреть: он привычен и мало что добавляет.
- «Лишь сердца на земле обжигают» — желательно уточнить, чьи
сердца и чем обжигают поэты. Неопределённость здесь ослабляет
образ.
- «Улетают на небо птицей» — единственное число при множественном
субъекте не обязательно грамматическая ошибка, но картина неясна:
каждый становится птицей или все превращаются в одну?
- «Пусть стекают земною водой» — неясно, какой новый смысл даёт
определение «земною».
- Вопросительный знак в «А потом… а потом улетают?» может
выражать сомнение, но следующие строки уже утверждают это
уверенно. Стоит решить, нужен ли здесь вопрос.
- Написание «Земля» / «земля» следует выбирать по смыслу: планета
либо земной мир, поверхность земли. В тексте этот выбор лучше
сделать последовательным.
КАК ПЕРЕРАБОТАТЬ СТИХОТВОРЕНИЕ
Я бы предложил следующий порядок работы:
1. Сформулировать главную мысль прозой. Например: «Я больше не
услышу этих людей, но, читая их стихи, продолжаю с ними
разговаривать».
2. Выбрать ситуацию: вечер памяти, чтение дома, встреча с надписью
в книге. Она даст стихотворению опору.
3. Добавить подлинную деталь, которая принадлежит именно этой
утрате.
4. Убрать образы, не работающие на выбранную линию, и
переработать отвлечённую строфу о «рано» и «поздно».
5. Подготовить финал:*прежде чем благодарить поэтов, показать, за
что звучит благодарность.
6. Только затем выровнять ритм, уточнить рифмы и пунктуацию.
ИТОГ
Это искреннее по намерению памятное посвящение, которому пока
недостаёт индивидуальности речи, образной связности и ритмической
собранности. Его слабость — не в «слишком сильных чувствах», а в
том, что вместо пережитого опыта часто выступают общие
торжественные формулы. Автору стоит не усиливать громкость, а
приближать стихотворение к человеку. Меньше деклараций о
бессмертии — больше того, как оно осуществляется: в перечитанной
странице, сохранённом голосе, чужой строке, которая однажды
помогла жить. Тогда заявленная боль станет ощутимой для читателя, а
благодарность в финале — заслуженной всем предшествующим
текстом. | | Рецензия
В этом стихотворении есть подлинное чувство, но пока ему не хватает
точного поэтического выражения. Автору веришь: обращение
«Зайчонок», желание увидеть внучку, настойчивое «не забывай»
звучат как слова, которые действительно трудно удержать в себе. Это
не холодное упражнение в стихосложении, а попытка справиться с
разлукой. Однако искренность переживания и художественная
убедительность — не одно и то же: первое здесь уже есть, над вторым
стоит поработать.
Я бы поэтому не сказал, что «мало что получилось» вообще.
Получилось передать нежность и страх быть забытым. Гораздо слабее
получились образ внучки, своеобразие этой разлуки и её связь с
войной.
ЧТО УДАЛОСЬ
Самое живое слово — «Зайчонок». В нём сразу слышна домашняя
интонация, возникает близость между двумя людьми. Оно говорит об
их отношениях больше, чем последующие общие выражения: «болит
душа», «уходит время», «дальний край».
Убедителен и сам переход от желания встречи к просьбе не забывать.
За ним угадывается глубокая тревога старшего человека: внучка
растёт далеко, у неё складывается другая жизнь, а совместное время
уходит безвозвратно. Это сильная основа стихотворения.
Повтор в финале тоже потенциально выразителен: человек словно уже
не может сказать ничего другого. Но этот приём нужно подготовить
развитием текста.
ЧТО МЕШАЕТ СТИХОТВОРЕНИЮ
1. О личной боли говорится преимущественно общими словами.
«Болит душа», «нити связей», «время в никуда», мысли-птицы, «за
лесами и горами» — привычные поэтические формулы. Они понятны,
но почти не помогают увидеть именно Дианку и именно эту семью.
Здесь нужна хотя бы одна подлинная подробность: как внучка
называла автора, какую игрушку оставила, где любила сидеть, что
говорила при последней встрече. Не обязательно вводить много
воспоминаний. Одна точная деталь может оказаться сильнее целой
строфы о душевной боли.
2. Война названа в заголовке, но внутри стихотворения почти не
ощущается. Отсутствие самого слова «война» — не недостаток. О
войне можно написать через её последствия, не называя её прямо. Но
сейчас, если убрать заголовок, текст можно прочесть как
стихотворение о любом далёком переезде. Стоит показать, чем эта
разлука отличается от обычной: невозможностью вернуться,
поспешным прощанием, прерванной связью, неопределённостью
встречи. Выбрать нужно то, что действительно было, а не добавлять
вымышленные военные подробности ради драматизма.
3. Переживание почти не развивается. Основная последовательность
сейчас такая: мне больно — хочу увидеть — годы уходят — думаю о
тебе — не забывай. Это последовательность признаний, но ещё не
вполне движение мысли.
Более выразительная композиция могла бы выглядеть так:
- обращение к Дианке;
- короткое воспоминание об их общей жизни;
- сегодняшняя разлука и её причина;
- слова, которые автор хочет передать внучке несмотря на расстояние.
Тогда финальная просьба будет итогом пережитого, а не просто
повторением исходной тревоги.
4. В финале преобладает страх автора, а не забота о внучке. Это
психологически правдиво и не требует осуждения. Но трижды
повторённое «не забывай» может невольно прозвучать как
обязанность, возложенная на ребёнка. Если автору близка такая
мысль, финал можно расширить: не только «помни меня», но и «живи,
расти, береги себя; моя любовь остаётся с тобой». Тогда тема станет
объёмнее: **война разлучает близких, но любовь не должна
превращаться ни в расстояние, ни в упрёк.
Технический разбор: ритм, рифма, язык</strong></summary>
РИТМ
В основе текста угадывается четырёхстопный ямб, с чередованием
более коротких и более длинных окончаний строк. Например:
Зайчонок, как болит душа…
Как я хочу тебя увидеть!
Ритмическая основа есть: стихотворение нельзя назвать совершенно
неорганизованным. Однако некоторые строки читаются с
напряжением, особенно:
- И разрывают, связей нити…
Здесь мешают и неправильная запятая, и неестественный порядок
слов. При этом перестановка слов сама по себе ещё не решит задачу:
исправленную строку нужно заново проверить на слух.
Полезный способ проверки — прочитать текст вслух без напевного
«стихотворного» произношения. Там, где приходится искусственно
растягивать слова или менять обычные ударения, стоит искать более
естественную формулировку.
РИФМА
Сначала намечается перекрёстная рифмовка:
- «душа — спеша» — полноценная, хотя привычная рифма;
- «увидеть — нити» — неточная, со слабым звуковым соответствием;
- «никуда — всегда» — полноценная, но также ожидаемая;
- «жизни — мысли» — приблизительное созвучие.
Далее «край — забывай» рифмуются, а «горами — родная»
убедительной пары не образуют. Последняя строка дополнительно
повторяет «забывай», нарушая первоначально намеченную
строфическую упорядоченность.
Неточные рифмы допустимы. Проблема не в том, что всякая рифма
обязана быть строгой, а в том, что здесь ослабление рифмовки скорее
воспринимается как недоработка, чем как осознанный приём.
ЯЗЫК И ОФОРМЛЕНИЕ
- «Зайченок» → «Зайчонок».
- «И разрывают , связей нити…» — запятая после глагола не нужна.
- «Уходит время в никуда / Стирают многое из жизни» — неясно, кто
«стирают». Если речь о времени, требуется «стирает». Если о годах,
связь с ними нужно сделать очевиднее.
- «Что за лесами и горами»— сказочная формула. Она могла бы
поддержать домашнее обращение к ребёнку, но сейчас остаётся
изолированной.
- «не забываай» → «не забывай».
- «НЕ забывай меня родная!» → «Не забывай меня, родная!»
- «Прошу тебя- не забывай!» → «Прошу тебя — не забывай!»
Прописные буквы, восклицательные знаки и многоточия лучше
использовать сдержаннее: чувство должно создаваться прежде всего
словами.
Как я посоветовал бы доработать текст
1. Сначала написать небольшой прозаический рассказ о Дианке, не
заботясь о рифме: что вспоминается, чего больше всего не хватает,
что изменилось из-за войны.
2. Выбрать из него две самые личные, конкретные подробности.
3. Сохранить живое обращение «Зайчонок», но сократить отвлечённые
формулы о времени и душе.
4. Выстроить три четверостишия: близость в прошлом — разлука
сейчас — любовь, обращённая в будущее. Это возможная опора, а не
обязательная схема.
5. Оставить «не забывай» один раз либо повторить дважды, но так,
чтобы во второй раз слова приобретали новый смысл.
6. Только после этого выравнивать ритм и подбирать рифмы: не мысль
подгонять под созвучие, а искать созвучие для точной мысли.
Для дополнительного чтения уместен приведённый в подборке разбор
пушкинской «Разлуки» — как материал о теме расставания и
организации лирического текста, а не как мерка для сурового
сравнения начинающего автора с классиком: [obrazovaka.ru]
(https://obrazovaka.ru/analiz-stihotvoreniya /pushkin/razluka.html ).
Итог: это трогательное личное обращение и пока ещё не вполне
сложившееся стихотворение. Его не нужно делать «красивее» за счёт
возвышенных слов. Напротив, ему полезно стать конкретнее, проще и
личнее. Самое ценное здесь уже найдено — любовь к внучке. Теперь
нужно дать читателю не только услышать признание в этой любви, но
и увидеть жизнь, которую разорвала война. | | Рецензия
У стихотворения есть понятная и располагающая к читателю основа:
горячая кружка между ладонями становится маленьким убежищем от
холода, дождя и прошлых обид. Домашние подробности — кофе, окно,
молчаливый взгляд собаки — помогают почувствовать это утро.
Особенно удачно намечено противопоставление тепла в руках и
внутренней неустроенности. Здесь есть материал для лирического
стихотворения, но пока он нуждается в серьёзной доработке.
Первое, что мешает чтению, — отсутствие тщательной вычитки. В
присланном тексте встречаются «клаза», «раставляет», «смыле»; «пол
жизни» следует писать слитно — «полжизни». В строке «Строчки
плетутся, ровняя мне мысли», судя по смыслу, подразумевается
«выравнивая», а не «делая равными». Не меньше вопросов вызывает
пунктуация: запятые разрывают естественные связи слов, например в
строках «Между ладоней, горячий напиток» и «Струи дождя, за
окошком повисли». Авторская пунктуация может передавать особую
интонацию, но здесь она скорее затрудняет чтение. Проверка перед
публикацией — не формальность, а элементарное внимание к
собственному труду и читателю.
Вторая проблема — местами звучание подменяет смысл. Пара «хохот
— холод» сама по себе не запрещена: неточная рифма вполне может
работать. Однако «дней безразличных, разбойничий хохот»
появляется без достаточной образной подготовки. Почему дни именно
разбойничьи, что означает их хохот? Возникает впечатление, что
образ понадобился прежде всего для созвучия.
Ещё заметнее это в сочетании «смыле — коромысло». Даже если
восстановить предполагаемое «смысле», убедительной рифмы не
получается. Сравнение пенки с коромыслом тоже требует зрительной
опоры: что именно похоже — форма, движение? Необычность
сравнения ещё не делает его точным.
Есть и смысловые разрывы. Собака «на мне расставляет все точки» —
выразительный замысел, но неясная формулировка. «Запредельные,
вишень метели» трудно связать с дождливым утром. А после «Прячутся
нити вчерашних событий» отдельная фраза «Строго, по жизни,
расчерченных линий» остаётся грамматически незавершённой.
Читателю приходится не разгадывать поэтическую многозначность, а
восстанавливать конструкцию предложения.
Финальное «Чайника, кофе и воды творение» скорее перечисляет
составляющие напитка, чем завершает внутреннее движение
стихотворения. Начальная тема обещает больше.
Главное пожелание — не отказываться от замысла, а внимательнее его
воплотить. Стоит убрать случайные образы, проверить каждую рифму
на смысловую необходимость и прочитать текст вслух, прислушиваясь
к сбоям ритма. Тепло в этом стихотворении есть. Теперь нужна
точность, чтобы читатель почувствовал его, не спотыкаясь об ошибки
и неясные строки. | | Покойник видит лучше всех
«Размышления покойника» — маленькая чёрная комедия с
неожиданно живым сердцем. Автор берёт ситуацию, в которой герою
уже решительно нечего делать, и предоставляет ему самое опасное
занятие: наблюдать за людьми. Причём с места, откуда хорошо видно
всё, а возразить наблюдателю никто не может. Идеальные условия для
независимой критики. Уже начало задаёт превосходную интонацию:
> Никто не вечен. С гражданином гроб…
> А быть точнее – с гражданином в прошлом.
Эта поправка — «с гражданином в прошлом» — особенно хороша.
Будто смерть не только остановила сердце, но и внесла изменения в
регистрационные документы. Человек ещё здесь, а гражданство в мире
живых уже аннулировано. Канцелярская точность становится
инструментом чёрного юмора — без натуги, без обязательного
зловещего хохота.
Следом — гвоздики, залетевшие «аж на лоб». Цветы, которым
положено выражать деликатность, ведут себя с бесцеремонностью
родственников при разделе наследства. Одной бытовой подробностью
автор снимает с похорон парадный покров: торжественность
торжественностью, а покойнику опять что-то бросили в лицо.
Но лучший образ стихотворения — несомненно:
> душа сидит на крыше абажура.
Не воспаряет в сиянии, не беседует с вечностью, а устраивается на
домашнем осветительном приборе. Метафизика получает бытовой
адрес. В этом есть и комизм, и почти трогательная неприкаянность:
человек уже умер, но ещё не ушёл, ещё смотрит, ещё чего-то ждёт. До
небес далеко, до знакомых разочарований — рукой подать.
С этого наблюдательного пункта открывается замечательная галерея:
необременённый скорбью должник, дремлющий «шеф-осёл», статисты,
изображающие трагиков. Характеры даны коротко, почти
карикатурными штрихами, и для такой миниатюры это удачное
решение. Особенно выразителен должник: смерть кредитора —
событие печальное, но финансово неоднозначное.
Театральность здесь не случайное украшение: «играют роли», «сцена
похорон» превращают прощание в спектакль, главный герой которого
наконец перестал участвовать в общем притворстве. Любопытную
параллель даёт «Обыкновенная смерть» Валерия Фокина в Театре
наций: рецензенты тоже описывают вынесенного на сцену в гробу
героя как отправную точку разговора о человеке и душе ([rbc.ru]
(https://www.rbc.ru/life/news/68ecb7309a7947 53d3067f15[kinoreporter.r
u](https://kinoreporter.ru/ordinary-death-revi ew/ )). Здесь сходный
переворот умещается в двенадцать строк: неподвижный герой
оказывается самым внимательным участником действия.
И особенно удачно, что автор не заканчивает очередной остротой.
Отсутствие любимой меняет температуру текста. Причину её
отсутствия мы не знаем — зато чувствуем, как больно оно герою.
После должника и начальника это уже не насмешка над чужой
фальшью, а собственная, последняя уязвимость.
> Как мал наш век, любовь еще короче!
Финал звучит афористично, но заслужен всей сценой. Перед нами не
просто анекдот о наблюдательном мертвеце, а горькая миниатюра о
жажде любви, пережившей своего владельца.
Автору удалось главное: покойник здесь не мишень для смеха, а
носитель зрения и чувства. Смеёмся мы над живыми — и постепенно
перестаём чувствовать себя в безопасности. Для двенадцати строк
результат отличный: похоронили одного, а задуматься пришлось всем. | | Когда рифма подменяет мысль. Рецензия на поэму Ильи Морозова
«Иисус»
Когда рифма подменяет мысль. Рецензия на поэму Ильи Морозова
«Иисус»
Поэма Ильи Морозова «Иисус» претендует на разговор о Боге, вере,
человеческой жестокости и торжестве Маммоны над любовью. Замысел
благороден, тема велика, нравственная позиция автора очевидна.
Проблема в том, что между серьёзностью замысла и качеством его
литературного воплощения пролегает пропасть.
Главный недостаток произведения — не слабая рифма сама по себе, а
отсутствие художественной дисциплины. Автор стремится сказать обо
всём сразу: о Ветхом Завете, Христе, Освенциме, индуистских культах,
инквизиции, войнах, алчности и духовном спасении. В результате
вместо цельной поэмы возникает собрание назидательных эпизодов,
соединённых рифмованными переходами. История здесь служит
иллюстрацией к заранее известному выводу, персонажи превращаются
в рупоры авторской морали, а читателю оставляют роль слушателя
длинной проповеди.
Особенно показательно начало. Иисус Навин, ветхозаветный
военачальник и преемник Моисея, смешивается с Иисусом Христом, а
затем к ним присоединяются Иисус, сын Сираха, и другие библейские
персонажи. Между тем речь идёт о разных исторических и
религиозных фигурах. Совпадение имён, обусловленное историей их
передачи из древнееврейского через греческий язык, ещё не даёт
оснований превращать их в одну биографическую линию. Справочные
материалы Католической библейской конференции США и Encyclopedia
of the Bible позволяют легко проверить эти различия. <Link
url="https://bible.usccb.org/bible/numbers/13&qu ot; title="USCCB: Книга
Чисел, 13:16"/>; <Link
url="https://www.biblegateway.com/resources/ency clopedia-of-the-
bible/Ecclesiasticus" title="Encyclopedia of the Bible: Ecclesiasticus"/ >.
Поэтическая вольность здесь становится исторической небрежностью.
Ещё серьёзнее обращение с трагедией Освенцима. Автор использует
концлагерь как декорацию для религиозной притчи, населяет её
карикатурными злодеями и сатанинским искусителем, но не создаёт ни
психологической глубины, ни убедительного драматического
конфликта. Ужас подменяется нагромождением натуралистических
подробностей, а сострадание — эмоциональным нажимом. Когда
трагедия требует точности, поэма предпочитает громкость.
Даже фактические ошибки ослабляют нравственный пафос. В
примечании утверждается, что в Освенциме было уничтожено свыше
четырёх миллионов человек. Современная оценка Государственного
музея Аушвиц-Биркенау — около 1,1 миллиона погибших. Это не
мелкая поправка к справочнику: если автор берётся говорить от имени
исторической памяти, точность становится частью нравственной
ответственности. <Link
url="https://www.auschwitz.org/en/museum/unesco/ ";
title="Государственный музей Аушвиц-Биркенау: число жертв"/>.
В третьей части поэма окончательно превращается в каталог
религиозных ужасов. Древние культы, индуизм, крестовые походы,
инквизиция и войны сводятся к единой картине всеобщего безумия.
Сложные культурные и исторические явления теряют контекст и
становятся удобными мишенями для обличения. Но перечислить
жестокости человечества — ещё не значит осмыслить их. А соединить
разные эпохи общим обвинением — не значит написать историко-
философское произведение.
Наконец, сама стихотворная речь не выдерживает веса поставленной
задачи. Вынужденные рифмы, ритмические сбои, банальные
противопоставления света и тьмы, добра и зла, любви и денег
постоянно напоминают читателю о механике стихосложения. Сатана
здесь не искушает — он произносит тезисы автора; Христос не
раскрывается как художественный образ — он подтверждает мораль,
известную с первой страницы. Там, где должна возникать поэзия,
слишком часто возникает рифмованная декларация.
Финал с «баксами», Орионом и неизбежной войной не углубляет
сказанное, а повторяет его в очередной раз. Автор осуждает мир, в
котором деньги оказались сильнее любви, однако собственный текст
не находит для этой мысли ни новой формы, ни неожиданного образа,
ни убедительной интонации.
«Иисус» — произведение с понятным нравственным посылом, но
слабой художественной реализацией. Его автор хочет судить историю
от имени вечных ценностей, однако слишком часто заменяет знание
эффектной картинкой, мысль — лозунгом, а поэзию — рифмой. Доброе
намерение не освобождает литературу от требований к мастерству.
Напротив, чем выше заявленная тема, тем строже должен быть спрос с
автора. | | ## Конфуций в сувенирной лавке
Перед нами не столько поэма о Конфуции, сколько торжественная
опись китайского отдела подарочного магазина. Шёлк, драконы,
фонари, фарфор, пагоды, женьшень — всё выставлено на прилавок,
всё снабжено восклицательным знаком. Автор не выбирает
выразительную деталь, а увеличивает количество восторгов, словно
художественное качество можно получить сложением декоративных
предметов.
Китай здесь существует преимущественно как «экзотика»: китаянки
непременно милы, просторы непременно пленяют, наряды непременно
дивны. Формула «Оазис сказочный везде!» замечательна своей
невольной откровенностью: различия отменены, география залита
сиропом. Строка «Тибетских древностей минор» изображает
глубокомыслие, не утруждая себя смыслом. Почему минор? Каких
древностей? Достаточно того, что получилось созвучие к слову «взор».
Рифма вообще распоряжается этим текстом увереннее, чем мысль.
Ради неё возникают и «иероглиф “озорной”», и загадочные
«фарфоровые высоты». Кавычки не проясняют образы, а служат
страховкой: будто сомнительное выражение перестаёт быть
сомнительным, если заранее взять его щипцами. Многоточия обещают
глубину переживания, которой сами строки не предъявляют.
Восклицательные знаки выполняют работу отсутствующей
убедительности.
Но стилистическая беспомощность — лишь половина беды. Поэма,
претендующая на прославление мыслителя, обнаруживает
поразительное равнодушие к содержанию его мысли. Конфуций здесь
с детства предан «Ведам». Между тем это индийская традиция: даже
краткая справка о «Махабхарате» связывает составление Вед с
мудрецом Вьясой ([kartaslov.ru](https://kartaslov.ru/книги/
Эпосы_легенды_и_сказания_Махабхарата/2)) . Если подразумевались
просто древние книги, следовало так и написать: чужое название не
становится китайским от соседства с фамилией Кун.
Далее начинается парад терминов: «Жень», «Джун юн», «Цзюнь-цзы»,
«Ши-цзин», «Сяо жень». Однако перечислить понятия — не значит
раскрыть их отношения. Читатель получает не философскую мысль, а
впечатление от плохо разобранного конспекта. Академический обзор
учения Конфуция показывает, насколько существенны здесь
конкретные вопросы нравственного воспитания, ритуала и
управления, а не туманный «извечный смысл» ([plato.stanford.edu]
(https://plato.stanford.edu/entries/confuciu s/)). Историческое почитание
Конфуция действительно существовало, но оно не освобождает автора
от обязанности различать философа, культовую фигуру и собственного
«святого Отца».
Особенно выразителен финальный переход от древнего учителя к
космическим достижениям современного Китая. Между ними не
выстроено рассуждения: вместо моста переброшен лозунг. «По
справедливости живёт!» — уже не поэтический образ, а
безоговорочное общественное заключение, которому автор почему-то
не считает нужным предъявлять основания.
Главный недостаток этой вещи — не наивность и даже не дурной вкус.
Это подмена познания преклонением. Конфуций превращён в
позолоченную статуэтку, Китай — в праздничную открытку, поэзия —
в способ расставить ударения в здравице. Помета об опубликовании
ничего здесь не меняет: типография удостоверяет существование
текста, но не наличие в нём литературы. | | Преемственность громких слов
Поэма Ильи Морозова «Преемственность подвига во имя России»
претендует на историческую трагедию, семейную сагу и
патриотический манифест одновременно. Однако вместо
художественного произведения читатель получает набор затёртых
эмигрантских мотивов, сентиментальных штампов и громких
патриотических деклараций, скреплённых рифмой.
Главная проблема текста — не его идеологическая направленность, а
художественная беспомощность. Автор настойчиво сообщает читателю,
что герой страдает, любит Россию, помнит родных и предан Отечеству.
Но страдание ещё не становится трагедией оттого, что его многократно
назвать горем, раной или невзгодой. Чувство, которое не раскрыто
психологически, а лишь обозначено восклицательными знаками,
остаётся литературной декорацией.
Язык поэмы напоминает склад готовых поэтических деталей: «русская
хворь», «кроткая мать», «иконка простая», «скорбная дочь»,
«страницы святые». Здесь всё заранее распределено по ролям: Россия
непременно страдает, мать скорбит, герой тоскует, враги надругались,
потомки горят верой. Живого человека за этими условными фигурами
почти не видно. Даже Париж и Багамы нужны не для создания образа,
а для многократного повторения одной и той же мысли: от Родины не
убежишь.
Особенно показателен сюжетный эпизод с сестрой, вынужденной
заниматься проституцией в эмиграции. Трагедия человека превращена
в мелодраматический реквизит, причём автор не столько исследует её
судьбу, сколько использует её для усиления страданий героя. Рассказ
о невесте, исчезнувшей после нападения на поезд, столь же
схематичен: нам предлагают готовую порцию ужаса, но не дают ни
убедительной картины событий, ни психологической глубины.
Страдание здесь не прожито — оно предъявлено читателю как
доказательство авторской чувствительности.
Не лучше обстоит дело и с поэтической формой. Рифмы вроде «войной
— домой», «мать — воевать», «лежит — забыть» предсказуемы,
синтаксис нередко подчинён необходимости закончить строку, а
интонация почти непрерывно держится на одной высокой ноте. Когда
каждое событие объявлено трагедией, каждое воспоминание —
святыней, а каждый финал — гимном, эмоциональная выразительность
исчезает. Пафос, лишённый меры, неизбежно становится пародией на
самого себя.
Наконец, заявленная «преемственность подвига» обнаруживается
преимущественно в заключительных декларациях. От судьбы
белогвардейского офицера автор переходит к современным
новобранцам, перечисляет национальности и провозглашает
готовность потомков умирать за Россию. Но историческая и
человеческая связь между этими судьбами не раскрыта. Она просто
объявлена — словно патриотическое чувство можно передать по
наследству вместе с фамильным портретом.
Патриотическая поэзия не обязана быть беспристрастной, холодной
или идеологически нейтральной. Но она обязана быть поэзией. Любовь
к Родине не освобождает автора от требований к языку, композиции,
образу и правде человеческого переживания. Напротив, чем выше
заявленная тема, тем строже должна быть художественная мера.
Главный недостаток этой поэмы в том, что она настойчиво требует
сопереживания, не создавая для него достаточных художественных
оснований. Россия в ней присутствует повсюду — в лозунгах, символах
и восклицаниях. Не хватает лишь того, что превращает
патриотическую риторику в литературу: живой правды и настоящего
поэтического мастерства. | | Одиночество под надзором
В аннотации к книге Ильи Морозова «Не отрекайся от себя»
философское образование автора предъявлено как основание его
способности критически осмыслять действительность ([chitat-
online.org](https://chitat-online.org/str/ne-otrekaysya -ot-sebya-ilya-
morozov )). «Лики одиночества» заставляют вспомнить, что
образование и художественное мышление — разные вещи. Здесь
большая тема становится поводом для мелочного суда: автор обещает
разговор о человеческой оставленности, но преимущественно
проверяет, кто чем грешит.
Композиция устроена как обход неблагополучных квартир. Больной,
женщина в баре, чревоугодник, правитель, богач, профессор,
наркоман, феминистка, учитель — каждого выводят на несколько
строк, снабжают диагнозом и отправляют обратно. Характеров нет:
есть подписи под карикатурами. Одиночество не раскрывает различия
между людьми, а служит универсальной биркой. Тоска, скука, похоть,
бедность, физическая боль и страх смерти свалены в одну кучу,
которую предлагается считать философским обобщением.
Главная неприятность, однако, не в схематизме, а в интонации.
Обращаясь к Богу, лирический голос словно заранее получает
разрешение презирать ближнего. Женщина здесь «душой — темна»,
профессор мечтает о «свежести», феминистке отказано в уме.
Последнюю добивают упоминанием спермы и вина — аргументом,
после которого нравственная проповедь окончательно обнаруживает
свою бытовую основу. Это не беспощадная правда о человеке, а
беспощадность, избавленная от необходимости что-либо понимать.
Даже там, где возможно сострадание, слишком слышно удовольствие
от унизительной подробности.
Стихотворная техника исправно обслуживает этот трибунал. Парные
рифмы «богам — там», «свой — тоской», «она — темна» не создают
смыслового напряжения, а закрывают очередной пункт обвинения.
Повторяющееся «борется с тоской» превращается в конвейерную
команду. «Бренны телеса» соседствуют с «бомжовым дриблингом»,
«экзистенция» — с «клятым кайфом». Контраст регистров мог бы
работать художественно, но здесь слова скорее демонстрируют
разницу в происхождении, чем вступают в осмысленные отношения.
Кавычки и восклицательные знаки настойчиво требуют
выразительности там, где её не обеспечила речь.
Вопрос «Неужель, Всевышний, одинок и Ты?» на мгновение обещает
настоящий поворот: возможность усомниться, выйти из роли
всезнающего обличителя. Но мысль не развивается. Вместо неё
следуют очередное обвинение меркантильному миру и ободряющий
лозунг: «пока ты борешься — ты не одинок». Почему борьба отменяет
одиночество, текст не объясняет. Финал не разрешает противоречия
поэмы — он просто повышает голос.
Особую завершённость придаёт публикации список книг в продаже.
Сам по себе он вполне законен, но после осуждения капитала
выглядит непреднамеренной иронией: торговлю только что отчитали и
немедленно предоставили ей слово. Таков и общий механизм «Ликов
одиночества»: заявленное постоянно опровергается исполнением.
Разговор о душе вытеснен учётом пороков, сострадание —
брезгливостью, философия — назиданием. Перед нами не
исследование одиночества, а рифмованная уверенность в собственной
правоте. Для встречи с другим человеком в ней действительно не
осталось места. | | Рецензия на рассказ «Мосты ей больше не снятся»
«Мосты ей больше не снятся» — рассказ, который начинается
почти как забавная бытовая история о непослушной собаке, а
заканчивается историей человеческой привязанности. В центре
повествования — Джек, пёс с непростым характером и, судя по
всему, непростым прошлым, и Людмила, для которой жизнь с ним
постепенно превращается в постоянное преодоление страха.
Именно это превращает рассказ из «истории про собаку» в вполне
человеческую историю.
Тема произведения — ответственность и привязанность,
возникающие там, где первоначально их вовсе не предполагали.
Но глубже лежит тема преодоления собственного страха. Людмила
не просто воспитывает трудную собаку: она учится жить с
опасностью, принимать её, действовать вопреки страху. Поэтому
«заглавные мосты» оказываются не случайной деталью. В начале
они существуют только в её тревожных снах — разрушенные,
лишающие человека возможности выбраться. В конце выясняется,
что реальная жизнь сама предоставила ей то самое
«преодоление», которого, по ироничному замечанию дочери, будто
бы требовало её подсознание.
Композиция рассказа построена последовательно и при этом имеет
хороший внутренний поворот. Сначала автор знакомит нас с
Джеком и его почти комическим поведением, затем постепенно
усиливает конфликт: щенячьи странности превращаются в
агрессию, прогулки — в испытание, страх Людмилы — в
постоянное состояние. Важен именно постепенный рост
напряжения. Автор не объявляет сразу, что перед нами серьёзная
история, а позволяет читателю сначала привыкнуть к герою и
улыбнуться его проделкам. Поэтому сцена нападения бультерьера
воспринимается особенно сильно: опасность, которой Людмила
столько времени боялась, наконец материализуется.
При этом Джек не превращён в идеализированного «хорошего
пса». Это удачное решение. Он неудобен, непредсказуем,
способен доставлять окружающим неприятности и действительно
представляет опасность. Автор не пытается оправдать его
поведение одной только тяжёлой судьбой. Но постепенно
появляется другая перспектива: за агрессивностью
обнаруживается животное, которое само находится в постоянном
напряжении. Уже ранний эпизод с отцовским рыком и шрамом на
лбу, жалобным хныканьем во сне создаёт предположение о
травмированном прошлом. При этом автор оставляет его именно
предположением — и это лучше прямого объяснения.
Хорошо разработан и семейный конфликт. Особенно выразителен
Максим Иванович: сначала он воспринимает собаку как
навязанную ему неприятность, затем фактически дистанцируется
от неё, а после нападения постепенно включается в заботу о
Джеке. Финальные сцены поэтому имеют большую эмоциональную
ценность. Человек, который когда-то назвал щенка «простоватым»
и предрекал, что из него «воспитают урода», через несколько лет
уже думает о подарке на его десятилетие. А последняя деталь —
Максим Иванович считает намордник унижением любимой собаки
— работает лучше многих прямых признаний в любви. Здесь автор
не говорит: «он полюбил Джека». Он просто показывает, что
произошло.
Особенно удачен мотив «мужского влияния». В начале Людмила
считает, что собаке его не хватает, поскольку Максим Иванович
почти не занимается им. Но в действительности изменение
происходит не потому, что появляется некий идеальный
воспитатель, а потому, что отношения складываются постепенно и
через совместно пережитое. После нападения Джека они уже
переживают вместе лечение, страх осложнений, заботу. Это не
только сближает человека с собакой, но и незаметно
перестраивает семейные отношения.
Стилистически рассказ держится на сочетании бытовой
достоверности, юмора и эмоциональных сцен. Разговорная речь
делает персонажей узнаваемыми: «Со своим холериком гуляйте-ка
сами!», «Воспитаете урода», «Новый намордник!» — такие
реплики не только оживляют повествование, но и характеризуют
говорящих. Есть и хороший авторский юмор, не отменяющий
серьёзности происходящего. Вообще чувство меры здесь
существенно: рассказ не превращается ни в сентиментальную
«историю про бедную собачку», ни в сухое описание собачьего
поведения.
Сильная сторона текста — конкретная деталь. Шрам на лбу, белые
чулочки в крапинку, привычка Джека ловить взгляд хозяек,
намордник, который становится постоянным атрибутом прогулок,
— всё это постепенно формирует живой образ животного. Джек
существует в тексте не как литературный символ, а прежде всего
как характер. И только уже после этого становится символом.
Главный художественный центр рассказа — эпизод с
бультерьером. Он написан резко, почти физиологически, и именно
поэтому производит впечатление. Особенно важен момент, когда
Людмила видит в происходящем уже не очередную собачью драку,
а убийство существа, которое стало ей родным. Здесь
окончательно меняется её отношение к Джеку: страх перед ним не
исчезает, но оказывается подчинён более сильному чувству —
любви и ответственности. После этой сцены финальная семейная
гармония уже воспринимается не как сентиментальный довесок, а
как результат пройденного испытания.
При этом рассказ можно было бы сделать несколько плотнее. В
отдельных местах автор подробно объясняет то, что читатель уже
способен понять из поведения персонажей. Особенно это касается
некоторых рассуждений о причинах Джековой агрессии и
отдельных повторных характеристик его трудного характера.
Сюжетная линия достаточно ясна, поэтому текст выиграл бы от
некоторого сокращения объяснительных фрагментов: доверие к
читателю здесь вполне оправдано. Кроме того, предположение о
психологической травме Джека интересно именно своей
недосказанностью, и чем меньше автор пытается окончательно
объяснить его поведение, тем сильнее эта линия.
Есть и небольшая композиционная особенность: заглавный мотив
мостов появляется сравнительно поздно, хотя именно он сообщает
всей истории дополнительный смысловой объём. Впрочем, это
скорее сознательный приём отложенного раскрытия, чем
недостаток. После финального прочтения заглавие начинает
работать ретроспективно: становится понятно, что разрушенный
мост из сна — это не только образ тревоги, но и своеобразная
метафора жизни Людмилы, в которой постоянно приходилось
искать путь через препятствие.
По интонации рассказ близок к той разновидности русской бытовой
прозы, где большое человеческое содержание возникает из
совершенно обыкновенной жизни. Здесь есть чеховская
способность обнаруживать серьёзное в частном и незначительном,
но без чеховской дистанции и трагикомической безысходности.
Скорее это тёплая повествовательная проза о людях и животных, в
которой юмор постепенно уступает место сопереживанию.
Главное достоинство рассказа — его человеческая интонация.
Автор не пытается искусственно возвысить историю Джека. Собака
просто живёт рядом с людьми, мешает им, пугает их, смешит,
требует усилий, заставляет нервничать, а потом становится членом
семьи. И именно поэтому финал работает. Когда Максим Иванович
обсуждает подарок на десятилетие Джека, перед нами уже
совершенно другая семья и совершенно другой человек. А фраза о
том, что намордник для любимой собаки он считает унижением,
ставит точку без всяких деклараций.
В этом смысле название раскрывается особенно хорошо: мосты
Людмиле действительно больше не снятся, потому что её трудности
перестали быть ночным символом и стали частью прожитой жизни.
Она больше не стоит перед разрушенным мостом — она научилась
через него переходить.
И это, пожалуй, самое тёплое содержание рассказа: иногда то, что
мы сначала воспринимаем как навязанную нам неприятность,
постепенно становится частью нашей жизни настолько, что уже
невозможно представить, как мы жили без этого «холерика».
Если оценивать рассказ именно как литературное произведение, я
бы отдельно отметил его сильную сторону: автор умеет не
проговаривать главное в финале, а показать его через бытовую
реплику и деталь. Это уже признак вполне зрелой
повествовательной техники. | | «Библиотека — это храм» — светлое, доброе стихотворение,
написанное с ясным пониманием того, что особенно важно в
детской литературе: простота должна быть не примитивностью, а
формой искренности. В нём есть и понятная ребёнку мысль, и
добрый призыв к любви к книге, знанию и культуре. По своей
интонации стихотворение напоминает лучшие просветительские
стихи Самуила Маршака — прежде всего «Книжку про книжки»,
где разговор о книге также превращается в живой, доступный
ребёнку разговор о культуре и ответственности. Здесь, как и у
Маршака, нет стремления усложнить речь: мысль движется легко,
ритм запоминается, а нравственный смысл не давит на маленького
читателя, а естественно входит в стих. Писать для детей вообще
необыкновенно трудно: ребёнок сразу чувствует фальшь,
тяжеловесность и искусственность. Для настоящего детского
стихотворения нужны особый слух, чувство меры и особый
литературный талант. Автор — опытный литератор, за плечами
которого немало признанных публикаций, — этими качествами,
несомненно, обладает. И потому стихотворение оставляет после
себя именно то впечатление, которое особенно ценно в детской
поэзии: хочется взять в руки книгу. | | Я солидарен с Валентиной, которая уже тепло отозвалась об этом
стихотворении. Мне оно тоже пришлось по душе.
Есть в нём какая-то очень русская, есенинская простота — та
самая, что слышится в строках: «Ты такая ж простая, как все, как
сто тысяч других в России…» Только здесь эта простота окрашена
личной памятью и любовью к своей Рязанщине. И, наверное,
именно поэтому синие дали, заснеженный лес и российское небо
не кажутся обычными пейзажными картинками — за ними
чувствуется прожитые годы, родная земля, к которой сердце
возвращается снова и снова.
И очень кстати здесь имя Зоя — имя светлое, доброе, означающее
«жизнь». В этом стихотворении как раз и есть такая тихая,
благодарная любовь к жизни и к месту, где она когда-то
начиналась.
Простое, душевное, искреннее стихотворение. А стихи,
написанные не для красного словца, а от сердца, обычно и
запоминаются надолго. Спасибо Вам, уважаемая Зоя …. | | Елена, я прочитал вашу миниатюру «Привычка быть счастливым»
и долго думал не столько о самой формуле счастья, сколько о
человеке, который эту формулу произносит. Мы ведь пока почти
незнакомы, и потому я могу судить только по нескольким абзацам.
Но иногда именно в небольшом тексте, написанном, казалось бы,
о совершенно общем и всем известном, человек невольно
оставляет больше себя, чем собирался. В вашем случае мне
почему-то показалось именно так.
Вы начинаете почти рассудочно: счастье можно рассматривать как
привычку, хорошие качества можно вырабатывать, над собой
нужно работать. Всё логично, последовательно, почти практично.
Но чем дальше я читал, тем меньше верил, что передо мной
просто рассуждение о саморазвитии. За словами о привычке быть
счастливым мне всё время слышалось другое — необходимость
напомнить человеку, и, возможно, прежде всего самой себе, что
право на счастье нельзя отдавать обстоятельствам.
Может быть, я ошибаюсь. Но мне показалось, что ваша миниатюра
написана человеком, который хорошо знает цену внутренней
усталости. Не обязательно той, о которой говорят вслух. Есть ведь
другая усталость — когда внешне всё более или менее устроено,
человек работает, живёт, пишет, бывает на природе, смотрит на
лес, поля, сады, а внутри всё равно время от времени возникает
вопрос: а туда ли я иду, правильно ли проживаю свою жизнь,
почему радость иногда даётся труднее, чем тревога? И тогда
человеку приходится буквально напоминать себе простые вещи,
которые в счастливые времена кажутся очевидными.
Особенно меня зацепила ваша фраза о том, что быть недовольным
и жаловаться «намного проще». Это очень точное наблюдение.
Недовольство действительно может стать удобной формой
существования. Оно освобождает от ответственности, позволяет
объяснить себе почти всё происходящее и даже создаёт иллюзию
правоты. Счастье в этом смысле гораздо требовательнее. Оно
заставляет человека участвовать в собственной жизни. Не ждать,
пока кто-то принесёт ему готовую радость, а самому поддерживать
в себе способность радоваться.
И вот здесь ваша «привычка» приобретает для меня совсем другой
смысл. Возможно, привычка быть счастливым — это не привычка
постоянно улыбаться и убеждать себя, что всё прекрасно. Скорее
это привычка не позволять плохому становиться единственным
содержанием собственной жизни. Умение после тяжёлого дня всё-
таки увидеть вечерний свет. После разочарования — не
разочароваться во всём. После потери — не отказаться от
способности любить. После неудачи — не объявить себя
неудачником. И, может быть, даже после нескольких неудач
сохранить в себе некоторое упрямство жить дальше.
Вы пишете: «Что же нам мешает снижать количество плохих
привычек и приумножать хорошие в своей жизни?» Я бы,
наверное, поставил этот вопрос немного иначе: почему мы так
легко тренируем в себе то, что делает нас несчастнее, и так мало
заботимся о противоположном? Мы годами можем отрабатывать
раздражение, обиду, подозрительность, привычку сравнивать себя
с другими, привычку вспоминать то, что причинило боль. А потом
удивляемся, что эти состояния стали частью характера. Почему бы
тогда действительно не попробовать тренировать обратное —
внимание, благодарность, терпение, способность замечать
хорошее?
Мне вспомнились слова Марка Аврелия: «Жизнь человека такова,
каковы его мысли». Я понимаю эту фразу не как призыв к
искусственному оптимизму. Скорее как напоминание о том, что
между событием и нашей внутренней жизнью существует
пространство, в котором всё-таки остаётся какая-то свобода. И,
пожалуй, именно об этой свободе вы и пишете, хотя прямо этого
слова не употребляете.
А рядом с этим вспоминается Блок: «Всё, чего человек хочет,
непременно сбудется; а если не сбудется, то и желания не было; а
если сбудется „не то“, то разочарование только кажущееся.
Сбылось именно то». В этих словах есть странная, почти горькая
мудрость. Мы часто представляем счастье как получение чего-то
определённого: любви, признания, успеха, денег, поездки,
исполнения давней мечты. Но жизнь гораздо сложнее наших
представлений о ней. Иногда она отнимает именно то, что мы
считали необходимым, и только спустя годы человек начинает
понимать, что вместе с этим потерянным у него осталось или даже
появилось что-то другое.
Поэтому из вашей миниатюры я бы взял для себя не обещание
счастья и даже не рецепт его достижения. Я бы взял саму мысль о
ежедневной внутренней работе. Попробовать хотя бы иногда
остановить себя в момент привычного недовольства и спросить:
действительно ли всё так плохо или я просто уже привык смотреть
на это именно так? Попробовать не пропустить хороший день
только потому, что в нём случилось что-то неприятное. Не ждать
особенного события, чтобы почувствовать, что жизнь удалась. И
не откладывать благодарность до того времени, когда, как нам
кажется, появится достаточно оснований для неё.
В этом смысле мне особенно понятна ваша связь с природой. Вы
пишете, что леса, поля и сады Подмосковья дарят вам идеи для
творчества. В этом есть что-то очень существенное. Природа
вообще не обещает человеку счастья — она просто существует
рядом с ним, и человек либо проходит мимо, занятый своими
мыслями, либо вдруг замечает свет между деревьями, запах земли
после дождя, осенний воздух, тишину дороги. И, возможно,
счастье устроено примерно так же: оно не всегда приходит как
событие. Иногда оно просто оказывается рядом, но нужно иметь в
себе привычку его заметить.
Вы пишете стихи с семи лет. Мне кажется, это тоже важно.
Человек, который столько лет пишет, в каком-то смысле всю
жизнь учится превращать пережитое в слова. А значит, учится
всматриваться в собственную жизнь. Возможно, именно поэтому в
вашей короткой заметке мне слышится не столько желание кого-
то научить счастью, сколько желание поделиться с другим
человеком тем, что вы сами считаете важным не потерять.
И потому ваша последняя фраза — «Сейте и творите своё
счастье!» — после всего сказанного воспринимается мною уже не
как лозунг. В ней есть простая и очень старая человеческая
правда. Слово «сейте» мне даже кажется здесь важнее слова
«счастье». Потому что посев предполагает время, терпение и
неизвестность. Мы можем подготовить землю, бросить семена,
поливать, ухаживать, но не можем приказать им взойти завтра
утром. Так же и с человеческой жизнью: мы не управляем всем,
что с нами случится, но можем решать, что будем в себе
выращивать.
И, наверное, именно это я почувствовал в вашей миниатюре
сильнее всего. За довольно уверенным призывом к счастью мне
послышалось не благополучное самодовольство человека, у
которого всё давно получилось, а гораздо более человеческое
желание не дать себе и другим забыть, что радость — вещь
хрупкая и требующая заботы. Что её действительно приходится
иногда выращивать почти вопреки обстоятельствам.
Не знаю, насколько мой образ вас узнаваем. Возможно, прочитав
его, вы улыбнётесь и скажете, что я придумал совсем другую
Елену Крылову. Так тоже бывает: читатель иногда видит в тексте
собственные тени. Но если хотя бы отчасти я почувствовал вас
правильно, то скажу одно: ваша маленькая заметка оказалась для
меня не о том, как стать счастливым. Она оказалась о том, как не
разучиться хотеть счастья — даже тогда, когда жизнь не слишком
помогает в этом желании.
А это уже разговор гораздо более серьёзный.
И, пожалуй, здесь я с вами соглашусь: привычки действительно
формируют судьбу. Только, может быть, судьба начинается не с
больших решений, а с совсем маленьких вещей — с того, куда
человек направляет взгляд утром, что позволяет поселить в своих
мыслях вечером и что, несмотря ни на что, продолжает в себе
бережно выращивать. |
|
| 
Положение о Клубе
Сделать стартовой
