Живу сюжетом, выдуманным мной,

Моя судьба наполнена словами.

М. Чачуа

 

О творческих масках и поэтическом лицедействе существует множество критических трудов, а «эффект вживания» в персонажа укоренился в литературе еще на заре времен и стал ее русловой традицией. «Ролевая» лирика особенно свойственна женщинам-поэтам: от Черубины де Габриак до Ирины Одоевцевой. Под ролевой лирикой подразумевается повествование не только под чужим именем, но и под маской лица другого пола, возраста, хронотопа, социальной ступени, наконец – под маской совершенно не свойственного данному автору стиля. Однако, явления, где литературная маска является лицом автора, а именно – общий информационный концепт количественно и качественно рассеян на весомое количество разнотипных блоков, в современной литературе нечасты. Тем более, когда речь идет о концепте поэтическом, в котором читатель привык видеть банальные перевоплощения стихотворца, зачастую ограниченные архетипическими стандартами.

Лирика Марины Ламар (Чачуа) удивительна именно этой вышеозначенной «многопрофильностью», которая не оставляет впечатления нарочитости и вычурности, столь свойственной современной русской литературе, в том числе и русскоязычной литературе Грузии, когда в первом случае ввиду ментальной бедности языка мы наблюдаем поточное производство однотипных опусов, а во втором – все по той же причине – искусственное, зачастую малограмотное многословие поэтического послания. Впрочем, для литературоведов не составляет труда дифференцировать вышеназванные явления от поэзии истинной, лишенной «переделов» и кристальной не столько в фонетическом, сколько в концептуальном наполнении «тела» произведения. В творчестве Марины Чачуа присутствует тот «первозданный» поэтический посыл, который является отличительным маркером подлинного стихотворчества – а именно: преобладание мира духовного над миром материальным, отсутствие систематизированной вертикали «слепленного» текста, отсутствие правок как ложного его улучшения, созидательное крещендо каждой поэтической единицы:

Еще одно прикосновение к судьбе

Дало понять, что я лечу без крыльев.

Еще одно прикосновение к тебе

Дало понять, что разум здесь бессилен.

Текст живет, переливается, плавится и цепенеет в зависимости от авторского настроя. В поэзии Марины присутствует элементы практически всех основных направлений – романтизма, постмодернизма, женской поэзии, кубизма, сонетной формы. И хотя каноны последней не соблюдены в композиционно-смысловом ключе, форма эта являет собой в данном случае занимательный опыт, обещающий в будущем новые горизонты.

В широком понимании бытие поэтом предполагает если не полет, то хотя бы легкое парение над действительностью. И вектор этого полета, как это ни удивительно, одинаков для всех поэтов истинных. Их можно узнать по самому его наличию, когда текст имеет русло, а автор не трепыхается между тягостной «обязанностью» писать и «графоманиакальными» состязаниями с самим собой в оригинальности.

Терпение возможно,

нужно,

важно,

но,

сложно,

когда

безбожно,

бездорожно,

задолжно,

каторжно,

ложно.

Терпите, но осторожно.

 

Что характерно, в творчестве Марины Чачуа ощущается постоянная положительная динамика роста: речевые обороты естественны, но хронологически можно прощупать тенденцию к их оттачиванию. Это ни в коем случае не поэзия мастерства, но отсутствие канонов, несомненно, идет ей на пользу. Поток сознания в ней моментами вызывает аналогию с творчеством Ники Турбиной, феноменальной подопечной Евгения Евтушенко. Но если в ее случае мы наблюдали не просто поэзию горящую, но испепеляющую самого ее создателя, то в отношении творчества Марины Чачуа, при наличии схожего компонента «ниспосланности» стиха, можно проследить отнюдь не паутинную нить литературного будущего.

Ирена Кескюлль