Мнение. Критические суждения об одном произведении.
Читаем и критикуем.








Главная    Новости и объявления    Круглый стол    Лента рецензий    Ленты форумов    Обзоры и итоги конкурсов    Презентации книг    Cправочник писателей    Наши писатели: информация к размышлению    Избранные блоги    Избранные произведения    Литобъединения и союзы писателей    Литературные салоны, гостинные, студии, кафе    Kонкурсы и премии    Проекты критики    Новости Литературной сети    Журналы    Издательские проекты    Издать книгу   
Творчество наших авторов на YouTube
Николай Бледных, Оренбургская область
Конкурс МСП "Новый Современник"
Положение о конкурсе
Раздел для размещения текстов
Призовой отдел

Кабачок "12 Стульев"

Презентации книг
наших авторов
Анна Гранатова
Фокстрот втроем не танцуют.
Приключения русских артистов в Англии
Вход для авторов
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Сделать стартовой
Добавить в избранное
Наши авторы
Знакомьтесь: нашего полку прибыло!
Первые шаги на портале
Правила портала
Новости и объявления
Блиц-конкурсы
Тема недели
С днем рождения!
Клуб мудрецов
Наши Бенефисы
Книга предложений
Справочник писателей
Писатели России
Центральный ФО
Москва и область
Рязанская область
Липецкая область
Тамбовская область
Белгородская область
Курская область
Ярославская область
Калужская область
Воронежская область
Костромская область
Северо-Западный ФО
Санкт-Петербург и Ленинградская область
Мурманская область
Архангельская область
Калининградская область
Республика Карелия
Вологодская область
Приволжский ФО
Cаратовская область
Cамарская область
Республика Мордовия
Республика Татарстан
Нижегородская область
Республика Башкирия
Пермский Край
Оренбурская область
Южный ФО
Ростовская область
Краснодарский край
Волгоградская область
Город Севастополь
Республика Крым
Северо-Кавказский ФО
Северная Осетия Алания
Уральский ФО
Cвердловская область
Тюменская область
Челябинская область
Сибирский ФО
Республика Алтай
Республика Хакассия
Красноярский край
Омская область
Новосибирская область
Кемеровская область
Иркутская область
Дальневосточный ФО
Магаданская область
Приморский край
Cахалинская область
Писатели Украины
Писатели Белоруссии
Писатели Молдавии
Писатели Казахстана
Писатели Узбекистана
Писатели Германии
Писатели Франции
Писатели Литвы
Писатели Финляндии
Писатели Израиля
Писатели США
Писатели Канады
Журнал "Фестиваль"
Журнал "Что хочет автор"
Журнал "Автограф"
Журнал "Лауреат"
Положение о баллах как условных расчетных единицах
Реклама

логотип оплаты

.
Произведение
Жанр: РассказАвтор: Наталья Козаченко
Объем: 36100 [ символов ]
Журавли и синицы
Журавли и синицы
 
Десять лет назад я не задумывался о жизни, о её подводных течениях, о
том, что движет человеком. Было мне тринадцать, когда наступил момент
первого осознанного выбора.
Жарким августовским днём я тащился вслед за родителями к пристани,
нёс небольшой, но неудобный чемоданчик, перехватывая его то левой, то
правой рукой. Он не был тяжёлым: основное неделей раньше переправили
в другой город. В город, куда я с отцом нынче провожал мать.
 
До пристани всего ничего, минут пятнадцать небыстрого хода, но сегодня
за полчаса осилили лишь половину пути. Обыкновенно тормозила всех
отцовская негнущаяся нога: фронтовое ранение. Сегодня не торопилась
мать, отец же как будто подталкивал, тянул за руку, по шее его текли
капли пота, мокрые короткие волосы вспыхивали вдруг под солнечными
лучами. Почему-то я видел всё как в лупу: выпукло и подробно. Вот мать
привычно убрала за ухо прядь волос, повернула голову к синему нашему
кинотеатру «Волна», остановилась и стала разглядывать, как будто
обнаружила впервые резные наличники окон и ждала, что одна из дверей
распахнётся со скрипом. Дверь чуть дрогнула – я это видеть не мог, но
почему-то видел – словно раздумывала, а потом и правда приоткрылась
немного и сразу с едва слышимым щелчком захлопнулась. Мать задержала
дыхание, скулы её побелели, а глаза затянула влажная, почти
непрозрачная плёнка.
 
Дошли, наконец, до лестницы, ведущей к пристани. Отцу по ней трудно
спускаться. Можно было идти другой, длинной дорогой, без всяких
лестниц. Он выбрал короткий путь. Я его понимал: нельзя рубить хвост
кошке по кусочкам.
— Лёнька, — попросил отец, — подожди мамку внизу.
— Не беги сломя голову, — добавила мать и взяла отца за руку.
 
Не стал спорить, спустился, не оглядываясь, мне их нежности противны
до зубовного скрежета. Она нас предала с отцом, сбежала! Обо мне никто
не вспомнил, даже не спросили, хочу я остаться здесь или поехать с ней.
Словно меня нет. Словно главное – их чёртова, чёртова любовь!
 
Я смотрел, как мать спускается по лестнице: светлое платье в глупый
мелкий цветочек, волосы на голове валиком, ямочки на щеках. Высокая,
выше отца на полголовы и всегда туфли на каблуках. Чтобы разница
казалась ещё больше? Для чего? Всё, что раньше проходило мимо моего
внимания, лезло сегодня в душу, собиралось в плотный, не дававший
дыхнуть, ком, отдавалось в сердце тупой болью.
 
— Не злись, злость уничтожает человека, — мать подошла, встала рядом,
взъерошила мои волосы, — когда-нибудь ты поймёшь нас с отцом. Не
сейчас, теперь в тебе только обида, её нужно перетерпеть. Сможешь?
— Не знаю, — пробормотал я нехотя. Может быть, она права?
— В конце концов, я не на северный полюс уезжаю. Два года – не
вечность.
— Это надо обязательно? Ну, уезжать обязательно? — я готов был
откусить себе язык: не удержался, — ладно, чего теперь.
 
Объявили посадку. Мы одновременно взглянули вверх: пусто. Засуетились
тётки с перекинутыми через плечи узлами и сумками. Мать прошла
последней, обернулась: не меня искали её глаза. Теплоходик гуднул,
зашумела выталкиваемая водомётом вода, судно развернулось, проплыли
перед глазами большие буквы «Заря». Волны плеснули в деревянные
доски, солнечный луч выглянул из-за набежавшей тучки, тысячи мелких
осколков колыхнулись, словно раскололось большое зеркало. Глазам
стало больно от нестерпимо ярких бликов. Пахло яблоками: вчера был
яблочный спас, и в садах ветки почти касались земли под тяжестью
спелых плодов. Вчера оставалась надежда, что всё ещё поправимо. А
сегодня мать уехала и вернуть ничего невозможно, как невозможно
собрать тысячу осколков в целое зеркало.
 
День всё не кончался, солнце как приклеенное висело в небе. Я сидел на
бревне возле реки и не мог заставить себя сдвинуться с места. Думал. Они
любили друг друга, отец и мать, и у меня не возникало мысли, что когда-
нибудь они разбегутся. Значит, где-то я неправильно понимал, но найти
изъян в рассуждениях не мог. Не мог и всё тут!
 
…Окна в доме были темны. Дважды привычно скрипнула дверь. Тихо.
Словно покойника вынесли, пронеслась в голове нелепая мысль.
— Ну что, Лёнька, надумал чего иль нет?
Голос раздался из кухни.
—Батя, ты чего в потёмках?
Щёлкнул выключателем. Отец сидел за пустым столом, и по всему
выходило, что не вставал с той самой минуты, как вернулся с пристани.
— А чего мне думать? Вы за меня решили всё, и где жить и сколько, —
нарочно грубил, лезла из меня ненужная детская злость, почти ненависть
к отцу.
— Не отпустило, значит. Обидки нянчишь… Ладно, раз своим умом не
богат... Я скажу, а ты думай, прежде того, чтобы выводы делать и итоги
подводить. Да собери чего-нибудь, повечеряем.
 
Я достал сваренную матерью утром картошку, поставил миску с
малосольными огурцами, нарезал сала и хлеба, достал из шкафчика
бутылку водки, налил полную стопку и, подумав, плеснул на дно второй.
Отец хмыкнул, но промолчал. Тикали часы на стене, пару раз по окнам
мазнуло светом и раздавался мотоциклетный треск. Задавать вопросы не
стал, знал, что услышу и про работу завучем и про материного брата,
которому нужна помощь. Ерунда всё. Отмазки. Помощь родне, конечно,
дело правильное, но все мы знали, что она уезжает навсегда. Знали и
молчали. Это бесило больше всего.
 
— Выхода всегда два, Леонид. Только два, — сказал отец и быстро, за
один глоток опустошил свою стопку. Рука его чуть дрогнула, и тонкая
струйка протекла на подбородок.
 
За несколько сегодняшних часов мы оба стали другими. Время пронеслось
над нами, покрыло пылью старости отцовский костюм, залоснило брюки на
коленях, сетью морщин скукожило башмаки. Рука держала стопку, и
стопка эта утратила прозрачность и остроту граней. Я мотнул головой,
отгоняя морок, и выпил свой глоток, обжегший гортань. Схватил огурец,
унимая жжение.
 
Ели молча, быстро, словно опасались нечаянных ненужных слов. Словно
оба знали, что спустя два года всё повторится: пристань, теплоходик,
запах яблок, нестерпимые блики на воде, будто разбилось большое
зеркало. Только уезжать буду я. Ещё минуту назад я был железно уверен в
том, что останусь здесь, с отцом. Пока не решу, куда буду поступать после
десятого. Потому что это мой выбор, мой, а не родителей. Но странное
мимолётное видение недалёкого будущего заставило переменить мои
планы. Что это было? Предчувствие? Чужая сильная воля будто схватила
за шиворот и потащила, а у меня не хватало сил сопротивляться.
 
— Ты остался здесь потому, что я так решил, — нарушил тишину отец, —
пора тебе оторваться от мамкиной титьки.
— И срок установил для отрыва тоже ты? — губы мои задрожали. — Меня
спросить забыли? Я вам вещь, что ли?
— Да. Есть такое дело. Два года тебе дадено, чтобы стать мужиком.
Старайся, Лёнька.
— С ума все посходили, решатели, — я вскочил и кинулся было к выходу.
— Сядь, — отец не повысил голоса, — налей ещё.
Я подчинился. Отец покрутил стопку в руке, пригубил. Лицо сморщилось,
резкие складки пролегли от губ к носу.
— Семья это тебе не клетка для птицы. Когда два человека решают быть
вместе, это не значит, что кто-то из них лишается свободы. И выбор
делает не один – оба. Оба, понимаешь?
— Но тогда выходит, что выход только один?
— Ты плохо слушаешь, один человек – один выход, два – и выхода два.
— Или четыре, — сказал я просто, чтобы что-то сказать, — возможны
варианты.
— Ну-ну, варианты, значит, не запутайся в них смотри, — отец допил
водку и, вставая, добавил, — приберись тут, теперь мы с тобой за всё про
всё остались.
 
Спустя полчаса я сидел в большой комнате за столом, обычно заваленным
стопками школьных тетрадей, книгами. Теперь поверхность стола была
безнадёжно пуста. Дом как будто тоже подчинился выбору людей. Я
подумал о том, как скоро исчезнут мои следы, когда сяду на теплоходик
через два года. Так же отец будет молчать в темноте, и никто не соберёт
нехитрой вечерней еды и не нальёт водки в стопку. Потому что выхода
только два. Два, а не четыре. Мы будем приезжать друг к другу в гости,
возможно, со стороны будет казаться, что мы семья, живущая по
непривычным правилам. Приходилось признать, что выбор сделали все
трое. И это так же верно, как то, что сегодня моя жизнь переменилась
бесповоротно.
 
***
 
Два года вместили в себя достаточно событий, чтобы я с чистым сердцем
признался, что время потрачено не зря. Отец оказался прав, как всегда –
прав. Как он умудрялся предугадывать исходы самых разнообразных
поступков и событий для меня оставалось непостижимой тайной. На мои
недоумённые вопросы отвечал коротко: «Учись думать, Лёнька!».
Получалось не всегда.
 
Отец редко выезжал из родного города, я помню лишь две поездки за два
года нашего с ним мужского одиночества. Мать гостила у нас тоже не
часто: наш дом, обустроенный по-иному, чем прежде, был ей не по душе.
Вещи и предметы словно играли с гостьей в прятки. Мне доставляло
непонятное удовольствие наблюдать за её растерянным лицом, когда рука
привычно тянулась за очками, а натыкалась на пепельницу или сапожный
нож там, где прежде этих предметов не могло находиться по определению.
Тогда мать проводила ладонью по лицу, словно смахивала паутину.
Протягивал ей нужный предмет, невозмутимо выдерживал вопрошающий
взгляд: умение держать лицо выработалось настолько прочно, что иной
раз ловил себя на мысли, что не могу с точностью определить, где я
настоящий, а где только маска.
 
Во время моих приездов в другой город ревниво всматривался в мать,
лелеял глупые мысли о том, что ей здесь плохо, что скоро дядька Серёжа
поправится, мать вернётся обратно, и жизнь наша потечёт по-старому. Но
дядька всё болел, болезнь проявлялась внезапной слабостью и одышкой.
Внешне они были похожи, брат и сестра: высокие, светловолосые,
молчаливые. Дядька был автомехаником от бога, он учил тому, что мне
всегда нравилось: понимать устройство разных механизмов, чувствовать
руками болезни движков и всё такое. В какой-то момент понял: не хочу
возвращаться к отцу, моё место здесь. В этом городе и в этом доме. Мысли
о том, что это тоже предательство, приходили в голову, но не я первым
вступил на эту тропу.
 
Мать обустраивалась в чужом доме прочно. Надолго. У меня иной раз
возникало чувство дежавю: похожие вещи находились ровно на тех же
местах, как в оставленном ею доме. В доме, где по вечерам долго не
гаснет на кухне свет, где громко тикают ходики на стене, а в окна
заглядывает на мгновение свет одинокой фары и слышится мотоциклетный
треск. Я это помнил. И помнил те несколько часов, проведённых мной на
бревне возле реки. Сидел неподвижно, неподалёку возились несколько
воробьёв, делили оброненный кем-то кусочек хлеба. Вдруг налетела
желтобрюхая синица, один из спорщиков зазевался, не хотел оторваться
от хлебного мякиша. Синица терзала воробьиную тушку, мелькали в
воздухе пух и перья. Потом синица клевала и клевала маленьким крепким
клювом мёртвую голову: выедала мозг. Как игрушечный медведь-
молотобоец. Оцепенелый, долго не мог двинуться с места, казалось, это
мой мозг превратился в пищу для обманчивой мирной птички.
 
Давний случай являлся в мои мысли, когда я думал о матери. О матери,
спускавшейся с высокой лестницы в светлом платье в глупый мелкий
цветочек. Я не часто вспоминал о том дне, заставлял себя не помнить.
Если не удавалось, то недавнее прошлое скользило во мне бледными
бесформенными тенями.
 
Мать установила порядки, заведённые когда-то в доме моего детства, и,
представлялось, что не было никакого переезда, и скоро распахнётся с
негромким скрипом дверь, войдёт отец, повесит кепку привычным
движением на знакомый гвоздь справа от дверного косяка. Картина
рисовалась настолько живая, что мне казалось: я схожу с ума. Когда же
воображаемое становилась явью, мне невыносимо было видеть родителей
вместе. Непонимание рвало мою душу на части: почему они живут не как
все, зачем им нужна эта раздвоенность, это расстояние между городами?
Однажды я не выдержал.
— Батя, почему вы так живёте? Не по-человечески. Она там, мы здесь.
Какой в этом смысл?
— Что тебе не нравится?
— Да всё не нравится! Вон другие…
— Других не трожь, они живут, как умеют. А мы – так. Вырастешь –
выбирай по себе. А нас не суди, не дорос ещё.
— Поговорили, называется. Всё ясно-понятно, — начал я ёрничать, —
такие особенные у меня родители. Вам бы меня на две половинки
распилить, что ли. Чтобы было кого воспитывать.
— Лёнька, не балуй! Я тебе что велел делать?
— Что?
— Думать велел, а ты большой вырос, а мозги куриные остались.
— А ты мать любишь? Вот скажи!
— Помешались вы на той любви, я гляжу. Ахи-охи, соловьи… А потом
убить готовы друг дружку.
— Ну, батя, это ты загнул: убить-то.
Он посмотрел на меня с жалостью, махнул рукой. Больше мы про любовь
не разговаривали. А она притаилась совсем близко и ждала удобного
случая, чтобы нанести удар.
 
И всё же, всё же… Разговор этот имел неожиданные последствия. Я,
наконец, отключил детские обиды и стал думать. Думать и видеть. И
открылись мне странные, необъяснимые вещи. Первая: родителям было
всё равно, сколько между ними километров, ни тени страдания, тоски или
неудовольствия не приносила им разлука. Они радовались каждой встрече
так, словно один из двоих ездил по неотложным делам и возвращался
туда, где его всегда ждали. Домой.
 
И вторая вещь, которую я объяснить никак не мог: родители всегда были в
курсе событий относительно друг друга. Положим, у дядьки имелся
городской телефон, и я иногда разговаривал с матерью по межгороду, но
отец… Отец категорически отрицал подобную возможность! Мне не
приходило в голову сомневаться в его словах. И выходило, что жили они
вместе, а не поврозь. Этого быть не могло, но – было.
 
***
 
…Август выдался холодным и дождливым. Над рекой громоздились
тяжёлые мокрые тучи, вода висела в воздухе. Отец проводил меня лишь
до калитки, но я был рад этому: возле «Волны» ждала Валька, первая моя
женщина. Вообще-то мы с ребятами договорились встретиться на причале,
но мне хотелось с Валькой пройти той же дорогой и понять хотя бы
приблизительно то, что чувствовали мои родители.
— Ты дождись меня, ладно? Я вернусь, — голос срывался, я ненавидел
себя за жалкость, но кто знает, будет ли шанс об этом поговорить. Время и
расстояние были моими врагами. И возраст: Валька старше на два года,
оказалось – на целую жизнь.
— Дурачок ты, Лёнька, — она остановилась, взглянула в лицо, губы её
скривились, — через месяц ты обо мне не вспомнишь, не обманывайся.
— Я тебя… ну в общем, я…
—Любишь? Только потому, что вчера…
— Замолчи! Ты ничего не понимаешь!
— Всё я понимаю, — вздохнула Валька, — ты придумал себе чёрт знает
что, а я не хочу, чтобы ты обманывался. Первый раз всегда страшно, и
кто-то должен помочь. Кто знает, как у тебя сложится на новом месте, а
ты слабый, Лёнечка, жалеешь меня. А не надо жалеть. Не хочу я, чтобы
ты… чтобы ты наломал дров, вот что. Не думай обо мне плохо. А у тебя
всё будет, не сомневайся!
 
Губы её шевелились, голос дрожал, мне хотелось, чтобы – дрожал. Врала,
врала и не краснела! Не могло быть, чтобы всё объяснялось так просто,
обидно, что всё так… неправильно.
— А как же ты, ну, потом?
— Опять ерунду мелешь, Лёнька! Маленький ты ещё, — она погладила
меня по щеке, — по любви замуж не выходят. Потому что любовь на
минутку, а семья на всю жизнь. Если получится. Пошли, опоздаем.
— Ну и пусть, — я схватил Вальку за руку, — ты всё придумала, да?
Скажи, что придумала?
Она покачала головой.
—Ты… не зря тебя ребята… — договорить не успел: рука у Вальки была
тяжёлая.
 
Теплоход отплывал, подрагивала под ногами палуба, мелкие волны бились
в борт, причал с машущими друзьями делался меньше, наверху, возле
перил, одинокая фигурка стояла неподвижно.
— Журавли полетели, — сказал кто-то рядом, — рано они нонче.
— Так осень уже, вон какой август-от, холодной, — ответил женский
усталый голос.
Сквозь оконный прозрачный плексиглас журавлей не было слышно, они
летели в тишине почти правильным клином и вскоре скрылись. Тучи на
мгновение раздвинулись, солнечный луч протянулся по берегу, выхватил
синее пятно кинотеатра на самой верхотуре, и снова стало серо.
 
***
 
Люська Синегубкина попалась мне под ноги в буквальном смысле слова: я
споткнулся об неё в ДОСААФовском тире, куда школьный военрук привёл
на стрельбы свой кружок. СтрелкИ распластались на матах, короткие
школьные платья девчонок военрук деликатно прикрывал ватниками. Из-
под ватника и торчали тощие Люськины ноги. Она дёрнулась и промазала.
Повернула ко мне лицо, вглядывалась, не смущаясь неловкого положения.
Молчала. Запомнились короткие спутанные волосы и закушенная от обиды
губа.
— Кто такая? — спросил военрука, с которым к середине девятого класса
был на короткой ноге (дядька мой был ему приятелем), кивая на
девчонку, как на ничего незначащий предмет.
— Люся Синегубкина, из седьмого «Б», — ответил военрук и добавил, —
хорошая девочка, присмотрелся бы.
— Мелочь пузатая, — отшутился, но имя и фамилию запомнил. На всякий
случай.
 
Семиклассницы в то время совсем не интересовали меня. Я был чужак,
засланный казачок, тень матери – строгого завуча – сильно мешала
утвердиться в классе. Только к началу летних каникул определился мой
ближний круг друзей, вернее, одного друга. С остальными сложились
ровные приятельские отношения, ребята хвастались победами на амурных
фронтах, многие сочиняли, конечно. Со стороны всегда заметно. Я никому
не рассказывал про свой первый опыт, воспоминания ещё жили в моей
душе, но тихой и почти не грустной нотой. Вальку я больше не встречал,
она уехала учиться, наверно, это было для меня спасением и хорошим
знаком.
 
Но Валькины слова про минутку и целую жизнь натолкнули на
размышления об отношениях отца и матери: на некоторые вопросы
нашлись ответы, картина из хаоса начинала вырисовываться. При
отсутствии собственной любви я находил, что родители правы, и что
подобный вариант отношений можно взять как пример для моей будущей
семейной жизни. Не думают о будущем только дураки, я дураком себя не
считал. Только одного я не мог понять: как они обходятся без секса?
Возможно, для отца вопрос жёстко не стоял: он старше матери, но разница
в возрасте не может служить объективным показателем. Между тем, не
было у меня подозрений, что у кого-то из них появилась замена, а
наблюдал я внимательно. Значит, значит ли это, что они уроды или есть
что-то, что позволяет нормальным людям не заморачиваться по этому
поводу? Но что?
 
Второй раз Люська появилась в поле моего зрения в сентябре, на
школьной линейке. За лето она округлилась в нужных местах, научилась
смотреть независимо, немного вызывающе и совершенно точно умела
отличить взгляд заинтересованный от просто взгляда. Мой друг положил
на неё глаз. Если бы не Саня… Что мной двигало: зависть? Но в тот момент
она была ничья, эта Люська! Я легко добился того, чтобы она сделала
правильный выбор. Не наказуемо, нет, вины своей я не чувствовал.
Каждый сам за себя. Главное, сделать так, чтобы выглядело, будто это её
осознанное решение. Задачка не из сложных, но какая сладость власти
предвкушалась мне…
 
—Не надоел этот цирк? Не хочешь прогуляться? — в голосе моём скука и
превосходство. Я наслаждался чужой растерянностью. В конце концов, вся
жизнь и состоит из выбора вариантов. — Через пять минут моё
предложение снимается. Я жду у входа. Тебе решать.
 
Сколько раз потом я повторял последнюю фразу? Мне казалось важным
всегда упреждать события, ставить вопросы, уже зная ответ, и
наслаждаться невидимой властью. Принуждать делать выбор без
возможности выбора, так, как сделали со мной мои родители.
 
Тогда же Люська явно терзалась, прижимала руки к груди, оглядывалась
на звуки музыки из актового зала, она вся была ещё там, ещё бы, первый
школьный вечер для восьмиклассницы как первая любовь. Мне казалось
смешным это сравнение, конечно, чушь собачья, но девчонки западают на
всякие сладкие красивости. Расчёты были точны, наш уход никто не
видел, что странно: учителя бдили не хуже книжных сыщиков. Мать потом
пыталась выяснить у меня, с кем же «ребёнок» исчез из поля зрения и
откуда ждать неприятностей. Я лишь улыбался в ответ.
 
Для «гуляний» выбрал длинную скучную улицу, ведущую из города.
Улочка безопасна с точки зрения случайной встречи со знакомыми и
удобна: тротуар асфальтирован, горели редкие фонари, в частных домах
рано гасли окна. Прохожих почти не было: город рано погружался в
спячку, потому создавалось ощущение, что мы где-то на краю света.
Встречались два раза в неделю, я выбрал вторник и четверг. Люся
выходила ровно тот момент, как я подходил к первому подъезду
двухэтажного дома, словно стояла за дверью и вслушивалась в шаги. Как
она вычисляла нужные, навсегда осталось для меня загадкой. Говорила,
что получается случайно. Я случаям не доверял. И не доверял Люське
Синегубкиной. Она притворялась!
 
Первые два месяца она мало говорила, смотрела на меня снизу верх как
на божество. Это утомляло, и я начинал подумывать, не отдать ли
девчонку Сане, в то время Люську я воспринимал как подопытную мышь,
она и себя вела как мышь. Нет, я был удавом, а она – кроликом. Точно,
кроликом! Кролика нужно хорошо подготовить, и я говорил без умолку,
чаще всего о прочитанных книгах. У матери была отличная библиотека, я
читал много и легко запоминал прочитанное. А потом случилась
неожиданность: Люська поймала меня на неточности. Её родительница
тоже выписывала «Роман-газету», а я как раз пересказывал «Бремя
власти» Балашова. Чёрт-чёрт-чёрт!
 
Я остановился и сделал то, что не должен был делать: взял её за руку.
Ладошка у неё оказалась сухая, горячая, и – цепкая.
—Так боюсь твоей матери. Недавно меня ехидной обозвала, — Люська
сменила тему, словно почувствовала моё смущение. Всё-таки девчонки в
таких вещах понимают больше. Вчера подробности стычки мать
рассказывала в лицах, добавила от себя парочку нелестных замечаний в
адрес ершистой девчонки.
 
Полгода пролетели быстро и однообразно: вторник и четверг с восьми до
десяти – я пунктуально следил за графиком, как бы не замечая
недоумевающего взгляда. Люська держалась. За мою руку и моих правил.
Мысли о кролике стали казаться мне смешными, вот же тоже детские
глупости. Кролик, по сути, это гипноз, заглотить и гладить сытое брюхо,
глядя в небеса. Мелковато. Интереснее приручить и заставить играть по
чужим правилам. По моим. Для начала нужно выйти из подполья и забыть
нашу тихую улочку и вечерние прогулки при луне.
 
Весна всегда расслабляет: безумным солнцем, талым снегом, первой
зеленью на деревьях. Мы шли из школы, я нёс два портфеля. На
перекрёстке, где расходились наши дороги, останавливались и долго
разговаривали, иногда по два-три часа. Желающих посмотреть на наше
представление день ото дня становилось меньше. Интерес нужно
пригасить. Вся школа была в курсе нашей «дружбы». Люська нервничала:
за спиной о нас говорили разное, я делал вид, что ни о чём не
догадываюсь.
 
—Не могу так больше! — взмолилась однажды Люська.
— Как хочешь, выбор за тобой, — нарочито равнодушно отвечал я, — одно
твоё слово.
— Ненавижу! — шипела она, вырывала портфель и… и на следующий день
мы снова стояли на перекрёстке.
 
О чём говорили? Какая разница? Если говорили, значит, было о чём.
Самое забавное заключалось в том, что, сказав друг другу «Пока!»,
обнаруживали моментально новую неотложную тему. Иногда простая и
очевидная мысль приходила в голову: эти наши разговоры были нужны
больше мне, я поменялся с ней ролью и стал подопытным кроликом.
Люська в роли удава смешила меня чрезвычайно. Я мог смеяться сколько
угодно, но отказаться от наших неотложных тем не мог.
 
После десятого поступил в техникум. Этим же летом умер дядька Серёжа.
Матери достался дом, мне – дядькин «козлик», ставший годом позже
третьим между мной и Люськой. А пока я лежал под машиной всё
свободное время, и вскоре «убитый» и почти обездвиженный «ГАЗик»
обрёл вторую или десятую по счёту жизнь. Дело оставалось за малым –
получить права. Люське доставались крохи моего внимания: приходил
редко, звонил в дверь и сразу спускался на первый этаж. Мы почти ни о
чём не разговаривали, неторопливо нарезали круги по стадиону позади
здания техникума, целовались редко, даже не знаю, почему. Ровно в
полночь я зевал, говорил: «Однако, пора», и мы расставались. Странное
было лето. Короткие, почти белые ночи с белёсыми туманами, похожими
на слоёный пирог, сменились незаметно августовским звездопадом и
чернильной тьмой, падавшей вдруг сверху на землю. Люська загадывала
желание, шевелила губами, и в этот момент накатывала на меня нежность,
дурацкая, недостойная мужика нежность, до стона хотелось сжать в
объятьях, до хруста в костях и не отпускать никуда с её безмозглыми
звёздами и глупыми желаниями.
 
С сентября наши дороги разбежались: она продолжала топтать школьные
коридоры, я осваивал студенческую жизнь. Привычка на минутку
забегать к Люське ежедневно после занятий появилась незаметно –
техникум находился рядом с её домом. Наваждение длилось не один
месяц, но однажды пришлось сделать неприятное открытие: я влип по
самые уши. Правила были не мои, желания были не мои и воля – чужая.
Чёрт возьми, она меня обыграла! Как последний дурак купился на
обманчивое равнодушие, спокойствие, с которым она занималась своими
делами, пока я сидел в кресле как последний кретин. Она примерила на
себя маску, ту самую маску, которой когда-то имел глупость похвастаться.
Тогда она удивлённо таращилась на меня, но запомнила и научилась
использовать. Ай, да Люська, однако, надо быть с ней начеку, подставишь
палец и – прощайся с рукой. Пора, пора спасаться от ненужной
зависимости!
 
— Хотел сказать, что больше не приду. Не жди.
— Почему?
— Просто так. Заведи себе другого, чтобы не скучать.
— Фролов, ты в своём уме? Тоже мне, командир нашёлся на мою голову!
— Для твоей пользы.
— Я сама знаю, что для меня лучше, — голос всё-таки дрогнул, но она
справилась, — счастливо, Фролов. А твоим советом воспользуюсь, раз так
настаиваешь.
— Однако, — не удержался я, — счастливо так счастливо.
 
Не знаю, скучала ли Люська по нашим встречам, а мне их недоставало.
Мать как бы между прочим проговаривалась о Люське школьной, излишне
самоуверенной и чересчур дерзкой. Моя Люська – до первой разлуки –
была другая, но всё же не зря я не доверял ей! Не знаю, по которой из
них я не находил себе места. Почти каждый вечер устраивался напротив
окон её дома. Между нами было расстояние метров тридцать-сорок,
занятых огородами, удобное для наблюдения пространство. В угловом
окне второго этажа, её окне, долго не гас свет, по шторам двигалась
неясная тень, замирала надолго. Я гасил сигарету: по красной точке она
могла вычислить меня. Сидел на сваленных возле забора брёвнах и
вспоминал синицу, выклёвывающую воробьиную голову. Кем я был:
синицей или воробьём?
 
Я морочил Люське голову два года, до её выпускного. Уходил и
возвращался. Она пробовала встречаться с другими – я отваживал
соперников и тотчас терял к Люське интерес. «Фролов, — сказала
однажды она, — ты как собака на сене. Ни себе ни людям». Я
посмеивался. У меня появились новые приятели и необязательные
отношения с временными подругами, мой верный «козлик» накрутил
множество километров и знал обо мне то, что ни при каких
обстоятельствах не должны знать ни родные, ни, особенно, Люська. Она,
в редкие наши встречи, исступлённо обнимала тонкими руками мою шею,
сердце её билось как птица в клетке, и готова была пойти до конца. Не
боялась, больше того, пыталась провоцировать.
 
— Фролов, — вглядывалась в моё лицо, — ты боишься быть первым?
— С чего взяла? Не хочу испортить тебе жизнь. Только и всего. Если у нас
ничего не выйдет, твоя семейная жизнь начнётся с неловких вопросов.
— Не начнётся! Неужели для мужиков это так важно?
— Для нормальных – нет. Но на свете полно ненормальных и ещё больше
их родни, трясущей наутро простыни перед гостями.
— Фу, Фролов, какие гадости! Какой-то домострой в голове. Вот у тебя
мать такая образованная, неужели для неё будет важна какая-то тряпка с
кровавыми пятнами? Ну скажи ещё и для тебя тоже нужны какие-то
доказательства?
— Дура, — смеялся я, — ты меня так и не научилась понимать. Я тебя
берегу, только не знаю, для кого.
— Сам такое слово, — выдыхала Люська мне в ухо и разрешала делать с
ней всё, что мне придёт в голову, знала: бояться нечего.
 
Что мне делать с неискушённой девчонкой? Ничего из того, что делал я с
моими обычными подружками. Они знали, на что идут, и любовь не стояла
между нами. Мы получали каждый своё и ни на что большее не
претендовали. Люське я не мог дать ничего и себе пока не принадлежал:
после техникума светила мне армия, нужно было отдать все долги и уж
потом… Потом было непредсказуемое будущее. Иногда я забывался,
инстинкт брал свое, но Люськино тело предавало хозяйку: вздрагивало,
покрывалось острыми пупырышками, нет, не готова была Люська к
взрослым отношениям, как ни старалась. Такая была у нас игра в
поддавки.
 
Вскоре время бессмысленных игр закончилось. Люська уехала поступать в
институт в Ленинград, и поступила, мы разминулись: я был тем летом в
стройотряде. Потом время побежало как колесо с горки. Её сессии, мой
диплом, в конце июня я успел вскочить в отъезжающий поезд: с
последней группой призывников отчалил на Дальний Восток. Мы не
переписывались, она не знала адреса, я не доверял её родным, было у
меня опасение, что письма может прочесть не только Люська. От моей
матери известия шли отрывочные и недостоверные. Оставалось только
любоваться Люськиной фотографей. Отец когда-то, покрутив карточку в
руках, обронил: «богородица». Я посмеялся: это Люська-то?
 
Спустя два года мой дембельский альбом мирно покоился под диваном в
том самом чемоданчике, с которым я тащился за родителями девять лет
назад. Воздух свободы пьянил меня, какая к чёртовой матери Люська?
Потом, всё потом. Два месяца вылетели из жизни, как черти из трубы. В
сентябре устроился на автобазу. Жизнь продолжалась. Один день
сменялся другим, зарядили длинные дожди, и край неба заглядывал в
окно, рано темнело, утренние сумерки продолжались сумерками
вечерними. Я лежал на диване с книгой, вялый и словно выпотрошенный.
По ночам снилась мне Люська, она стояла передо мной с «мелкашкой» в
руках, ватник наброшен на плечи, на лице улыбка, в глазах слёзы. Я брал
Люську за руку, она отталкивала меня и говорила без остановки: «Ты
меня любишь, Фролов?» «Любовь на минутку… на минутку… на минутку…
— отвечал я быстро, слова летели ей в лицо, оставляли оспяные отметины,
Люська отмахивалась от слов как от мух и всё спрашивала и спрашивала
про любовь.
 
— Приехал твоя… богородица, — сказала мать в начале февраля, — в
пятницу вечер выпускников.
 
Вестибюль был гулок, звуки музыки плыли в нём слоями, как те,
давнишние летние туманы. Хлопала входная дверь, дробился смех,
скатывался по оконному стеклу.
 
— Фролов! Не надоел этот цирк? Не хочешь прогуляться? Жду пять минут.
Потом предложение снимается. — Люська стояла на широкой лестнице,
ведущей на второй этаж. Она не изменилась. Почти. Или мне хотелось так
думать?
— Прогуляемся, — сказал я, — и впредь: никогда не называй меня по
фамилии!
— А то застрелишь?
— Да. Из мелкашки.
Она словно впечаталась в стену. Замерла. Кивнула головой, словно
соглашалась с кем-то.
 
Я ехал на автопилоте, мало различая дорогу. Мела позёмка, заметала
следы. В доме темно и тихо, только отщёлкивали секунды стенные часы.
— Я сама, — быстро шепнула Люська и стала стягивать платье…
— Ты…
— Да, — сказала Люська легко, — ты не хотел быть первым.
Я сел. Закурил. Она поднялась, быстро оделась.
— Ты так ничего и не понял, Лёнечка, — постояла в дверях и ушла.
— Дура, это ты ничего не поняла, — сказал я тишине.
 
***
 
Десять лет назад я не задумывался о подводных течениях принимаемых
решений. Я оценивал чужой выбор, ещё не зная, что мне предстоит
сделать свой.
 
В конце августа я приехал к отцу. Мои поездки нерегулярны, но он всегда
делает вид, что не особенно ждёт меня. Мы знаем, что это неправда, но
что поделаешь, так складывается жизнь. Город понемногу ветшает.
Обмелела река, не сплавляют по ней лес. Давно не ходят теплоходики, в
начале семидесятых отошёл от пристани последний. Реку
перегорораживают боны, от старой пристани остался небольшой помост, к
столбам теперь привязывают моторки и обычные лодки. Кинотеатр по-
прежнему синеет на высоком берегу. Вчера был яблочный спас, старые
яблони ещё живы и плодоносят. Пахнет яблоками. Ветер теребит воду, и
кажется, что разбили на тысячу кусочков огромное зеркало.
 
— Ну, здравствуй, Лёнька, — отец мало изменился, разве что стал ниже
ростом, — как жизнь молодая?
— Всё путём, батя. Всё путём.
 
Мы проходим в дом. Он мне стал чужим, как когда-то матери. Но все
предметы не меняют своего места никогда. Это удобно. Отец рад мне, но
не показывает вида. Он собирает на стол: достаёт из кастрюльки варёную
картошку, цепляет из банки малосольных огурцов, нарезает кольцами
полукопчёную колбасу, и крупными ломтями серый хлеб, достаёт из
шкафчика знакомые гранёные стопки на короткой ножке и бутылку водки.
Наливает по полной.
— Будем, — говорю я и опрокидываю махом стопку, морщусь, выдыхаю.
— Со свиданьицем, — отвечает отец и залпом выпивает свою.
Мы не торопимся, накалываем вилками картошку, хрустим огурцами.
— Как мать?
— Нормально. Как обычно. Работает.
— Хорошо, — говорит отец, прислоняется к спинке стула, мнёт в руках
«беломорину», — а ты? Как твоя богородица?
— На пятый курс перешла. Ещё год учиться. Только она никакая не моя.
— Дурак ты, Лёнька. Думать так и не научился. Не в коня, видно, корм.
— В коня, не в коня… Она город почуяла, назад не вернётся, а я? Ехать за
ней, куда распределят? Или тут ждать? И что? Что теперь делать, батя?
— Сам как думаешь?
—Не знаю. Про неё не знаю. Мы не виделись давно, не получалось что-то.
— Это беда небольшая, Лёнька.
— Я помню, как мать у окна стояла, всё на дорогу смотрела, будто ждала
чего. А за окном то дожди, то метели. Ей тесно было здесь! Как в клетке.
— Верно, тесно. Но семья не клетка, если дверцу открыть. Тогда это дом
получается.
— Предлагаешь мне на два дома жить, на два города? Или смотреть, как
она у окна будет стоять? Маяться?
— У любви всегда есть тёмная сторона, Лёнька. Без этого не бывает.
— Тёмная сторона… Знаешь, батя, она пожалела меня: я первым не хотел
— А ты обиделся, значит. Или испугался?
— Чего мне бояться? — я споткнулся, замолчал. Вытащил сигарету,
прикурил, затянулся. Не сразу собрался с мыслями. — Испугался. Боюсь,
что она привыкнет ко мне, как к мужику, понимаешь? И кроме этого нас
ничего держать не будет!
— Не разобрался ты ещё. В потёмках плутаешь. Люся твоя тебе, дураку,
дверцу открыла, а ты в дальний угол забился, обиды жуёшь.
— Значит, с вас пример брать?
— Ни с кого примеров брать не надо. Мы с мамкой твоей так для себя
решили, а у тебя, может, другое решение сделается. Кто знает. Нет
правильного выбора, что бы ты ни выбрал, всё равно будет больно.
 
Я сидел позади кинотеатра на лавке. Внизу текла река, стелился туман,
вода плескала в борт причаленной лодки. Высоко в небе бледнели звёзды.
 
Тёмная сторона любви… Вот отец даёт! Не думал, что он так говорить
способен. А что я о нём знаю? К стыду своему ничего. Десять лет назад он
решал ту же самую проблему, над которой бьюсь теперь я. Он нашёл
решение и тащил ношу все эти десять лет, и понесёт дальше.
Что выберу я?
 
***
 
— Ты сломал мою жизнь, — когда-нибудь скажет Люська Синегубкина.
— Потом ты скажешь мне спасибо, — отвечу я.
— Не факт.
— Может быть.
А в чём можно быть уверенным? Никто не знает.
Copyright: Наталья Козаченко, 2020
Свидетельство о публикации №388469
ДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 13.02.2020 18:28

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить рецензию или проголосовать.
Конкурсы на премии
МСП "Новый Современник"
   
Буфет. Истории
за нашим столом
ОСЕННИЙ МАРАФОН
Документы и списки
Устав и Положения
Документы для приема
Органы управления и структура
Форум для членов МСП
Состав МСП
"Новый Современник"
2020 год
Редакционная коллегия
Информация и анонсы
Приемная
Судейская Коллегия
Форум редколлегии
Обзоры и итоги конкурсов
Архивы конкурсов
Архив проектов критики
Региональные отделения МСП
"Новый Современник"
2019 год
Справочник литературных организаций
Льготы для членов МСП
"Новый Современник"
2020 год
Реквизиты и способы оплаты по МСП, издательству и порталу
Коллективные члены
МСП "Новый Современник"
Патриоты портала
Положение о Сертификатах "Талант"
Созведие литературных талантов.
Квалификационный Рейтинг
Золотой ключ.
Рейтинг деятелей литературы.
Издательство "Новый Современник"
Издать книгу
Опубликоваться в журнале
Действующие проекты
Объявления
ЧаВо
Вопросы и ответы
Сертификаты "Талант" серии "Издат"
Английский Клуб
Положение о Клубе
Зал Прозы
Зал Поэзии
Английская дуэль
Альманах прозы Английского клуба
Отправить произведение
Новости и объявления
Проекты Литературной критики
Атрибутика наших проектов