Конкурс МСП "Новый Современник"
Положение о конкурсе
Раздел для размещения текстов
Призовой отдел








Главная    Новости и объявления    Круглый стол    Лента рецензий    Ленты форумов    Обзоры и итоги конкурсов    Презентации книг    Cправочник писателей    Наши писатели: информация к размышлению    Избранные блоги    Избранные произведения    Литобъединения и союзы писателей    Литературные салоны, гостинные, студии, кафе    Kонкурсы и премии    Проекты критики    Новости Литературной сети    Журналы    Издательские проекты    Издать книгу   
Мнение. Критические суждения об одном произведении.
Читаем и критикуем.
Конкурс фотоянчиков
Презентации книг
наших авторов
Анна Гранатова
Фокстрот втроем не танцуют.
Приключения русских артистов в Англии
Вход для авторов
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Сделать стартовой
Добавить в избранное
Наши авторы
Знакомьтесь: нашего полку прибыло!
Первые шаги на портале
Правила портала
Новости и объявления
Блиц-конкурсы
Тема недели
С днем рождения!
Клуб мудрецов
Наши Бенефисы
Книга предложений
Справочник писателей
Писатели России
Центральный ФО
Москва и область
Рязанская область
Липецкая область
Тамбовская область
Белгородская область
Курская область
Ярославская область
Калужская область
Воронежская область
Костромская область
Северо-Западный ФО
Санкт-Петербург и Ленинградская область
Мурманская область
Архангельская область
Калининградская область
Республика Карелия
Вологодская область
Приволжский ФО
Cаратовская область
Cамарская область
Республика Мордовия
Республика Татарстан
Нижегородская область
Республика Башкирия
Пермский Край
Южный ФО
Ростовская область
Краснодарский край
Волгоградская область
Город Севастополь
Республика Крым
Северо-Кавказский ФО
Северная Осетия Алания
Уральский ФО
Cвердловская область
Тюменская область
Челябинская область
Сибирский ФО
Республика Алтай
Республика Хакассия
Красноярский край
Омская область
Новосибирская область
Кемеровская область
Иркутская область
Дальневосточный ФО
Магаданская область
Приморский край
Cахалинская область
Писатели Украины
Писатели Белоруссии
Писатели Молдавии
Писатели Казахстана
Писатели Узбекистана
Писатели Германии
Писатели Франции
Писатели Литвы
Писатели Израиля
Писатели США
Писатели Канады
Журнал "Фестиваль"
Журнал "Что хочет автор"
Журнал "Автограф"
Журнал "Лауреат"
Положение о баллах как условных расчетных единицах
Реклама

логотип оплаты

.

Просмотр произведения в рамках конкурса(проекта):

10-й Международный Грушинский Интернет-конкурс (МГИК), 2019-2020

Номинация: Малая проза

Все произведения

Произведение
Жанр: Просто о жизниАвтор: Эдуард Филь
Объем: 26262 [ символов ]
ПРОЗА из почты на 10 МГИК
1 Добрый день! Посылаю два рассказа.
<khripkov.nikolai@yandex.ru> С уважением Николай Хрипков
 
РАЗВОД ПО-РУССКИ (рассказ)
 
Воскресенье. Проспект Ленина
 
Что-то тут не так. Нехорошее предчувствие. Внешне вроде всё нормально.
Но что-то не так. Тревожно. Аравегеч…
Аравегеч… Какая странная фамилия! Интересно, как его имя? Он румын?
Или албанец? Черт его знает!
- Что вы приуныли, господин Овалов?
Он приобнял его за плечи, как старого знакомого. Овалову не нравились
такие панибратские отношения.
Сбросил руку. Еще этого не хватало! Или считает себя равным ему? Таких
надо сразу ставить на место. Да и могут подумать черт знает что. Он не
против нетрадиционных отношений. Даже за. Это один из пунктов его
программы. Из главных пунктов. Без этого сейчас нельзя. Это актуальная
фишка. Но сам он традиционалист. И не считает это зазорным и
постыдным. Если свобода, то для всех свобода. Но он никогда и никому не
говорит об этом. Но почему-то принято, что если ты нетрадиционалист, то
нужно об этом кричать на каждом перекрестке. И гордиться этим.
- Вы же сказали, что будет двадцать тысяч. И где они эти ваши двадцать
тысяч. Вы обманули меня. Ребята насчитали не более четырех тысяч.
Четыре тысячи – это несерьезно.
- Еще не вечер!
Аравегеч улыбнулся.
- Хлебаните, коллега!
Он протянул фляжку. Фляжка была дорогая. Такие в магазинах ему не
попадались.
- Не советую пить. Нас могут задержать. Даже скорей всего, задержат,-
строго произнес Овалов. Это для них лишний козырь. Мы должны быть
корректными. Обычно прокалываются на мелочах.
- Вам что привыкать?
Слишком много возбужденных, поддатых и явно уколовшихся
тинэйджеров. Запросто могут устроить какую-нибудь бузу. У каждого
второго была в руках бутылка или банка.
Слева группа. Вообще какие-то гопники. У одного цепь в руках, у другого
арматурина. Это может попасть на видео. Явно бандитские рожи. Тут
нужна какая-нибудь служба безопасности.
«Овалов – наш президент!». «Долой правительство фашистов-олигархов!»
«Смело мы в бой пойдем!». «Крым – не наш». Портрет нынешнего
преидента с гитлеровской челкой и усиками. Ужасный медведь насилует
Золушку-Европу, оскалив клыки. Вот украинских бы флагов поменьше.
До площади Ленина, которая у них называлась площадью Тирана
оставалась не более пятнадцати минут ходьбы. Никто не препятствовал
движению. Полиции не было.
- Они перекрыли вход на площадь, - сказал Овалов. – Как пить дать! Туда
нас не пустят.
- А броневичок, - сказал Аравегеч. – Вы же боитесь плагиата, коллега? Да
и кто сейчас знает об этом.
«Ваша демонстрация является несанкционированной. Нарушен закон о
проведении массовых мероприятий. Освободите улицу!»
- Что-то они себя сегодня спокойно ведут, - сказал Овалов. – Может,
готовят сюрприз?
- Гляньте!
Аравегеч протянул ему смартфон. «Дорогая вещичка, - оценил Овалов. –
Поскромней надо быть!»
Площадь была перекрыта несколькими кольцами оцепления. За ними
возвышались красные пожарные машины с водометами. Сама площадь
была безлюдна.
- Есть сообщения из других городов?
- Еще не вечер, - ответил Аравегеч, забирая у него смартфон. – У нас же
страна одиннадцати часовых поясов.
- Заладили «еще не вечер, еще не вечер».
- А что вы нервничаете, Олег? Всё идет по плану. Не надо форсировать
события. Поспешишь, сами знаете…
- План? Дойдем до площади и по домам? Комар и то больнее кусается.
Кому нужна такая прогулка? Плевать они хотели на нашу демонстрацию.
Даже не упомянут о ней на своих долбанных каналах. Пшик получается.
Детский сад какой-то!
- Где ваша бывалая кандидатка? Гриша Рукоблуд? Забугорный посол? Вы
же это обещали.
Надулся Овалов и промолчал. Бывшая кандидатка в президенты в
последний момент вместе с рогатым муженьком и дитем улетела на
Мальдивы. Только месяц назад там был очередной переворот. А другая
шелупонь, которую он глубоко презирал, заломила такую сумму за
участие. Как будто им предлагают сняться в рекламе. Они эти деньги едят
что ли? На всем стараются заработать, козлы. Мать родную готовы
продать. И с такими людьми объединяться? Он их первыми забьет на
стадионе, а потом примется за квасных патриотов и коррупционеров. И
балалаечникам ихним прикажет отрубить руки.
Аравегеч поднес смартфон к уху.
- Да! Слушаю! Заскучал босс? Ага! Ну, да!
И уже к нему нараспев:
- Не плачь, девчонка! Пройдут дожди. Солдат вернется, ты только жди.
Пускай далеко…
- Не паясничайте!
И тут грохнуло.
 
За неделю до часа Х. Офис Овалова
 
Над городом висел смог, на дне которого двигался бесконечный
автомобильный поток. Двигался неторопливо, то замиряя на месте, то
устремляясь вперед. То и дело он замедлялся. По утрам еще было холодно,
но к полудню солнце нагревало город и становилось тепло. Быстро
просыхали лужи. Последний снег проседал, чернел и скукоживался.
Девушки в куртках. Шубки уже повесили в гардероб. Колготки телесного
цвета, высокие сапоги на шпильках. Мужик бы не прошел и нескольких
шагов, переломав себе ноги. Будь он тираном, то первым своим указом
запретил бы девушкам носить джинсы и брюки. Имеются в виду красивые
и стройные. А толстухи и уродины пусть ходят в чем угодно. Пожилые
тетки его тоже не интересуют. Обнаженные ляжки – это вроде адреналина,
допинга, которые заставляют быстрей циркулировать кровь и радоваться
жизни. Скрывать их под плотной тканью – преступление.
«Какие только глупости не приходят в голову!» - вздохнул Овалов и
отошел от окна. Посмотрел с тоской на двухтумбовый стол и черное
кресло. Такое кресло подчеркивает статут хозяина офиса. Позвонил
Гребешкову.
- Где ты, Стас?
- Прости, Олег! Задержался в пробке. Уже перед офисом.
У него каждый день пробки. Спит до упора, потому что ложится поздно, да
еще частенько прикладывается. При встрече Стас всегда улыбался, левой
рукой почесывал заросший щетиной подбородок, а правую протягивал для
рукопожатия. И так не только с Оваловым, а со всеми. А девушкам он
непременно целовал ручку. Но только симпатичным.
- Кофе?
- Ну, не водку же с утра.
Вскоре в офисе разлился запах кофе. Овалов пил только качественный
кофе, купив для этого кофеварку. Сделал маленький глоток. Не торопился,
наслаждаясь вкусом.
- Придется нам скоро подыскивать более скромную жилплощадь, - сказал
он.
Горечь от этого снова разбавил несколькими глотками. Гребешков
насторожился.
- Так плохо?
- Sehr schlecht! Наследующий месяц ни единого цента не остается. А он
мне уже стал как родной.
- Ни единого? – засомневался Стас.
- Ну, так, мелочишка кое-какая. Разве что на канцелярские расходы.
Людочке даже не хватит на аванс. Аренду заплатим, зарплату себе, на
«арабику», а вот на посидеть в ресторане – увы и ах. Придется барские
замашки позабывать. Да и на машине слишком не покатаешься.
- Олег! В эту субботу планируется банька за городом. Местечко, скажу
тебе, классное. Сосновый бор, рядом речка. И кругом на несколько верст
никого. Кроме зверей. Познакомимся с нужным человечком. Он и
пригласил нас. Богатый дяденька. Коньячок, шашлычок, свеженькие
телочки.
- Твари, блин! Гады! – выругался Овалов. – Ну, что за люди! Вот и надейся
на таких.
- Ты о ком?
- Да все о том же.
- Может, других поискать спонсоров? Что на них свет сошелся. Ты фигура
заметная.
- Понимаешь, Стас! Надежный источник сообщил мне, что целый чемодан
баксов приволокли из-за бугра. Сейчас боятся безналички. Ее легче
отследить. Поэтому везут чемоданами.
- Куда их?
- Откуда я знаю. Знаю только одно: нам из этого чемодана ничего не
перепадет. Уже поставили перед фактом. Дела как сажа бела.
Дверь приоткрылась. Так бесшумно открывала дверь только Людочка,
секретарь-референт. Как положено, в коротенькой юбочке, колготки
телесного цвета, тот самый, что нравится Овалову. Всякие с узорами он
считал мещанством и пошлостью. Пуговица сорочки расстегнута, чтобы
была видна темная ложбинка, куда так и тянет просунуть руку и узнать,
насколько все там упруго. Людочку Овалов переманил у конкурента.
- К тебе тут… Не представились, правда.
Она отодвинулась в сторонку, открыв проход из приемной. Людочка сама
отсеивала посетителей. Мэн незнакомый. Модно побрит с брутальной такой
щетиной. Овалов тоже несколько раз пытался завести у себя подобное. Но
ему казалось, что это не для него. Расстегнута курточка. У! костюмчик
солидный. Италия! Несомненно! Мэйд ин ненаше. Впрочем, кто сейчас
носит наше? Пенсионеры раз в год на девятое мая. Так этим мешковатым
костюмам больше лет, чем им троим вместе взятым.
Скоро и этих мастодонтов не останется.
- Добрый день, господа!
Незнакомец был невысокого роста. Блондин. У него были большие глаза.
Но взгляд был с ехидцей. Голос упругий очень уверенного в себе человека.
- Разрешите представиться! Аравегеч! Нет, это не отчество, это фамилия
такая. Экзотичная. Вам она ничего не скажет.
- Забавно! – хмыкнул Стас. Он без всякого стеснения в упор рассматривал
этого молодца. – Может быть, вы вождь племени Острого Когтя? Фамилия,
знаете ли…
- Знаю, знаю. Я уже привык к подобной реакции. Она меня нисколько не
обижает.
Человек с необычной фамилией сел за стол без приглашения. Огляделся
оценивающе.
- Мою фамилию обсудим как-нибудь в следующий раз. Надеюсь,
возражений не будет? Я возглавляю общественное движение ДМД.
- Это что еще за бяка такая? – спросил Гребешков. – Впервые слышу. Что-
то совсем новенькое?
- Не бяка, уважаемый. Повторюсь, это общественное движение «Дайте
молодым дорогу», которое уже объединяет десятки тысяч молодых людей в
разных городах России, несмотря на то, что мы молоды. А поэтому ваше
незнание вполне оправданно.
Овалов откинулся в кресле.
- А «Приключения барона Мюнхгаузена» случайно не вы написали,
милейший? Меня бы это не удивило.
- Вашу иронию можно понять. Как такое движение может оставаться в
тайне для общества. Тем более для вас. Вы знаете, про существование
группок, в которых два-три человека. А про такое не знаете. Да, про нас
не знают. До нужного момента, господа. До нужного момента. И этот
момент настал. О нас узнает вся страна. Мир узнает…
Сделав паузу, Аравегеч добавил:
- Но нам нужен флагман.
- Вы имеете в виду человека с флагом? – спросил Гребешков. – Который
всегда впереди?
- Верно, господин Гребешков. За лидером, которого никто не знает, никто
и не пойдет. Сейчас вы самый популярный оппозиционер. Вы можете
собрать целые площади. Наше предложение таково: с нашей стороны
люди, материальное и финансовое обеспечение. И разумеется,
обеспечение порядка. Если возникнут проблемные ситуации, мы их
разруливаем. С вашей стороны вы, уважаемый господин Овалов.
- Меня не заинтересовало ваше предложение. Не думайте, что вы первый и
единственный. Уважаемый… извините, что запамятовал вашу фамилию…
какая-то она у вас… До свидания! Успехов вам в ваших начинаниях. Но это
без меня. Извините, что не предложил кофе. Но, к сожалению, совершенно
нет времени на светские приемы.
Юноша с необычайной фамилией явно не собирался уходить. Он по-
прежнему улыбался. Расстегнул папку и положил на стол несколько
фотографий перед Оваловым. Овалов побледнел. Так сильно он пугался
только в детстве, когда однажды остался один в квартире. Мама закрыла
его и строго приказала никому не открывать. Кто-то стучал в дверь и
глухим голосом повторял:
- Открой, гаденыш! Убью! Я кому говорю «открой»! Сейчас я буду ломать
дверь, если не откроешь.
Тогда он залез в шкаф, трясся и тихо плакал, размазывая слезы по щекам.
Ему было очень страшно. Плакал тихо, чтобы за дверью его не услышали.
- Вы из ФСБ? Как же я сразу не догадался. И эта дурацкая фамилия, ваш
позывной?
Молодой человек со странной фамилией рассмеялся.
 
Проспект Ленина
 
Громыхнуло во второй раз. Овалов резко обернулся. Ноги потяжелели. Как
будто корнями проросли под асфальт. Сердце трепыхалось, как рыба,
выброшенная на берег. Сзади слева над головами людей вырывались
языки пламени. Вертикальным столбом подымался черный дым. Так горят
покрышки и пластмассы. Решили устроить майдан?
- Это что такое?
Аравегеч снова протянул фляжку. Казалось, его нисколько не волновало
то, что происходило.
- Это армянский коньяк. Хорошо успокаивает нервы. Хлебани! Не надо
быть таким нервным!
Овалов крутил головой. Стаса поблизости не было.
- Где Стас? Ты его видел? Он же только что был здесь. Куда он мог
исчезнуть? Ну!
- Я не знаю. Может быть, обделался. Побежал просушить штанишки. Что-то
он у тебя бледный!
Тут третий раз громыхнуло. Еще сильней. И снова пламя и дым. На гранаты
не похоже. Кричали. Можно было оглохнуть. Но это не были крики страха.
Так, наверно, кричали зрители на скамейках Колизея. Так вопили варвары,
ворвавшись в Рим. Здесь их ждала жирная добыча, ради которой они
прошли всю Европу и не раз были готовы расстаться с жизнью. И вот оно
золото и упругие тела молодых римлянок.
- Вы что же? Вы говорили, что будет полный порядок. Что происходит? Вы
можете объяснить?
- Господин Овалов! Это и есть порядок. Только революционный. Мы же с
вами революционеры. «Смело, товарищи, в ногу!» Что же вы не
подпеваете? Если вы настоящий революционер, вы должны петь вместе со
мной.
- Провокатор.
- Я провокатор?
Они кричали, потому что иначе было невозможно услышать друг друга уже
в двух шагах.
- Вспомните май. Париж. Шестьдесят восьмой год. Это революция, товарищ
Овалов. Праздник трудящихся и эксплуатируемых, которые наконец-то
обрели долгожданную свободу
Где полиция? Где гвардейцы? Разве они не видят, что происходит? Почему
бездействуют?
Витрины разлетались на мельчайшие осколки. Часть толпы по инерции
двигалась вперед, другие остановились, бросали в стекла камни,
переворачивали машины. Горели автомобили. Овалов оторвался от
Аравегеча и, как ледокол, стал продвигаться к зданию. Он толкал, его
толкали, но никто не обращал на это внимания. Скрыться было
невозможно. Никакая это не была демонстрация и политика здесь никого
не интересовала. Орда ворвалась в город. Он видел, как то и дело
подъезжали грузовички и крепкие парнишки загружали из коробками,
свертками, упаковками, аппаратурой. Тащили всё, что представляло
какую-либо ценность. В ювелирном магазине уже не было витрин. Но
вдоль него стояли ребята и никого лишнего туда не пропускали. Внутри
орудовало несколько человек, быстро и профессионально. Они
укладывали драгоценности в коробки, которые тут же уносили. Грабеж,
настоящий грабеж среди белого дня. Разве это демонстрация? И Овалов
никому тут не нужен. Уголовщина. Но где же полиция? Почему замолчали
репродукторы, не призывают к порядку. Разве они не видят, что
происходит на проспекте?
Два гопника протащили к подъезду упиравшуюся и взывающую к помощи
девчонку. Никто на ее крики не обращал внимания и не бросался
освободить ее от готовящегося насилия.
Бежать от этого кошмара! Овалов выхватил телефон. И тут же по его руке
ударили. Он увидел перед собой кожаного юнца. Это была одна и та же
команда. Даже выражение лиц у них было одинаковым. Тут же сильный
удар в челюсть свалил его с ног. Хорошо он успел выбросить руки и не
ударился головой об асфальт. Он отполз к зданию и прислонился к стене.
В голове гудело, будто там рой шмелей. Он провел ладонью под носом,
поглядел. Это была кровь. Запрокинул голову, чтобы остановить
кровотечение.
Звонить! Но он вспомнил, что у него нет телефона. Теперь горело и слева,
и справа. Кричали еще громче. И движение убыстрилось. Мимо него
пробегали юнцы. Звенели стекла и на втором и на третьем этажах. Из окон
выбрасывали тюки и коробки. Выносили из подъезда и грузили в
автомобили. Одни отъезжали и тут же их место занимали другие.
Удивительно, но дорога для них была открыта. Если кто-то возникал на
пути, его тут же отталкивали. Да! Вон же оцепление из черных кожанок,
которое обеспечивало беспрепятственный проезд. Значит, была
организация! В хаосе чувствовался порядок и дисциплина, твердая
железная воля, которая всё направляла в нужное русло. Только кому
нужное? Не Овалову же! Он был на чужом празднике.
Поднялся, придерживаясь за стену.
- Убили! – завопило рядом. – Убили, сволочи! Чтобы гореть вам в адском
огне, сволочи!
Он повернул голову в ту сторону, откуда кричали. И вначале ничего не мог
разглядеть. Что там происходило из-за толпы было невозможно увидеть.
Овалов приподнялся на цыпочках. Нет! Ничего не видно. Ладонями
опираясь о стену, он стал боковыми шагами передвигаться вперед, чтобы
выбраться из этого ада. К тому же он все мог видеть перед собой. То и
дело его толкали. Поэтому он все сильнее вжимался в стену, боясь одного,
что упадет и его затопчут. Сейчас нельзя никак падать. Неслись мимо
молодые люди. Наверно, он был здесь самым старым. Много вообще
школьного возраста. Неслись, ничего не видя. Как зомби. Как чумные. Все
кричало. То ближе, то дальше взрывы. Скорей всего это бутылки с
коктейлем Молотова. На взрывы и огни, загоравшиеся то тут, то там, никто
не обращал внимания. О чем думали эти молодые люди, чего они хотели
сейчас, что им двигало? Мимо бегут два пацана. Лет четырнадцати. Лица
их раскраснелись. Куртки расстегнуты.
- Там же пивбар, Серый! – кричит один другому на ходу. – Давай быстрей!
Все растащат!
И задыхаяс., продолжал:
- Пиво там классное!
Овалов продвинулся еще на несколько шагов вперед. Нужно было быть
очень осторожным. Тут в нескольких метрах от него грохнулось тело.
Голова неявственно отклонилась вбок. Так бывает, когда сворачивает шею
человеку, ломая шейные позвонки. Вокруг головы стала растекаться
лужица крови. Это была старуха с седыми волосами. На одной ноге тапок с
желтой собачкой, а другая – босая с морщинистой кожей на подошве.
Овалов удивился. Разве могут быть на подошве морщины? Ему казалось до
этого, что морщины только на лице человека, его руках. Но никак не на
подошве. Выбросили старуху с какого-то этажа. Может быть, она
цеплялась за добро и не хотела его отдавать грабителям. Им надоело
бороться с ней. Могла бы спрятаться, закрыться где-нибудь в туалете.
Вряд ли они стали бы осматривать туалет. Мочились они скорей всего
прямо на пол, если им приспичивало.
 
Перед офисом за неделю до событий
 
Сейчас даже коммунисты и пламенные революционеры ездят на «бэнтли»
и нисколько не смущаются трудового народа. Да и в прежние времена
высокопоставленные революционеры предпочитали передвигаться по
городским улицам в экипаже с мягкими рессорами и сиденьями с кожаной
обивкой, а не на своих двоих. А может быть, они поступали так из-за
конспирации. Кто же подумает, что в такой дорогой карете едет защитник
голодных и рабов?
- Как, - спросил рыжий здоровяк, на шее которого был вытатуирован
дракон, - прокатило фуфло?
Он сидел на заднем кресле. На нем были спортивные штаны с широкими
красными лампасами.
Аравегеч кивнул.
- Погремуха их не удивила?
- Их удивила сумма.
Он чему-то загадочно усмехнулся. Рыжий улыбнулся ему как любимому
ребенку.
- Когда я отслюнявливал аванс, то глазки у них горели, как у деревенской
девчонки, которая впервые попала в нормальный ресторан и сидит за
столиком с невиданными никогда ей блюдами.
- Предатели родины. Любят деньги, - сказал усатый красавчик, сидевший
на переднем кресле.
На этом были джинсы. По всему очень дорогие, а не какой-нибудь
китайский ширпотреб.
- Не новая и банальная мысль, - сказал Аравегеч. – Но я с ней совершенно
согласен. Когда привык жить на широкую ногу, то от этого очень трудно
отказаться. Даже если у тебя принципы. Шло по сценарию, написанным
мною.
- Поехали? – спросил шофер. – Куда теперь?
Поглядел вопросительно на красавчика. Тот никак не отреагировал на
вопрос. Шофер положил руки на руль.
- Еще пять минут постоим, - сказал Аравегеч. – Сейчас они прилипли к
окну. Пусть вдоволь полюбуются на транспортное средство, на котором
передвигаются современные революционеры и слюною оросят цветочные
горшки. Я заметил, что земля там сухая.
- Уж точно им такая не светит, - сказал тот, что с драконом. – Не такой у
них темперамент.
Он скрестил пальцы и показал решетку.
- Когда я им показал фотографии, где они встречаются с агентом и
получают деньги, они сразу решили, что я из ФСБ. И теперь они под
колпаком. Значит, их будут вербовать.
- Будто у нас только одно ФСБ и умеет работать.
- Вот-вот, - закивал Аравегеч. – Я некоторое время подержал их в этом
убеждении. А потом сказал то же самое. Они задумались. И Овалов
попросил Людочку принести кофе. Надо сказать, неплохое. В кофейном
напитке они разбираются хорошо.
- И что?
- Правильная мысль, сказал я. Приятно иметь дело с умными людьми,
которые сразу всё понимают.
Аравегеч помахал из окна рукой.
- Особисты являются к лидеру оппозиции и выдают себя за руководителей
новой общественной организации, чтобы спровоцировать его на какое-
нибудь несанкционированное действие. Как будто он только и делает, что
проводит одни лишь санкционированные акции. Он, то есть лидер
оппозиции, охотно соглашается. После чего его можно долго и плотно
упаковать.
- А разве не так? – спросил тот, что с драконом. – Я тоже так бы подумал.
Бдительность прежде всего.
- Он сказал почти тоже самое. Не так, господин Овалов. Для вас это было
бы очередное задержание. Для вас это все равно, что коту прогуляться по
двору. Обычное дел. Вы уже со счету сбились со своими задержаниями.
Если после очередной акции вас не задержали, вы считаете ее неудачной.
Да и заплатят вам меньше. В СМИ ни у нас, ни у них о вас ничего не
напишут.
- И что?
- Пройдет по проспекту молодежь, скандируя «Овалов – наш президент!»,
«Долой хунту!» Вы толкнете пламенную речь. Низовые бригадиры за
организацию получат на пивко. Ваши соратники отметят очередную
демонстрацию очередным походом в ресторан. Причем тут ФСБ? Вы
считаете, что там одни дураки. Спят и только видят, как вас взять под
микитки?
- Он согласился?
- А куда ему деваться. Тем более, что чемодан очередных баксов ушел
новым лидерам на подпитку. А Овалов остался ни с чем. За офис заплатить
нечем. Людочка бесплатно не будет оказывать услуг.
- Иуда! Так ему и надо!
- Он лидер по природе своей. Оказаться на обочине для него хуже смерти.
Он такого не перенесет. Не идти же ему с покаянием и предлагать себя в
качестве регионального командира «Наших»! Он готов на что угодно,
только не на это. Для него это всё равно, что добровольно опустить себя в
толчок.
- Повелся?
- Не сразу. Давай выяснить, а что мы хотим иметь от его участия в еще
одной акции, которая даже не его, а стороннего общественного движения,
что это ему дает. Подобные акции, говорю, пройдут одновременно во
многих городах, где выступят местные боссы, ваши сподручные. Это еще
один рублик в копилку ваших дел.
Красавчик хмыкнул.
- Не это главное. На центральной площади многих городов будет большой
экран. Мы уже сделали технические приготовления. Установить – пара
минут. У нас есть профи. Все могут вас лицезреть и слушать вашу
зажигательную речь. Надеюсь, она будет именно такой.
Соглашается.
- Откуда же вы на это средства возьмете, - спрашивает. – Это немалого
стоит. Мне ли не знать.
- Откуда и вы последнее время брали… И еще несколько фотографий на
стол. Чтобы не дергался. Не побежит же он проверять их подлинность.
- Так значит это вы? Это вам? Пригорюнился. Могли бы поставить в
известность, говорит.
- Ваших боссов потянуло на свежатинку. Теперь они сделали ставку на
нас, говорю. Увы! У нас нет такого харизматического лидера. А без этого,
согласитесь, не разгуляешься. Вы предстанете в новой ипостаси. И бывшие
ваши партнеры снова проявят к вам интерес. Они убедятся, что вы не
выдохлись, что за вами готовы пойти толпы. Вы этого не хотите?
- Да! На балалайке ты здорово трындишь,- сказал тот, который с драконом.
– Балалаечник тебе больше подходит, чем эта… блин, так и не научился
выговаривать. Хотя необычно!
Худощавый улыбнулся.
- Но это, говорю, еще не всё. вот! Достаю «Двадцать один шаг к победе».
Брошюрку.
- Двадцать два – это будет очко, - рассмеялся худощавый.
- Он полистал. Вижу, что ему интересно. Читает и хмыкает. Морда
довольная. Одобряет. Убедительно, говорит. Видная рука специалистов. И
опыт у них имеется. Это там делали. Вы уверены, что у нас через три года
будет майдан? И нас там поддержат? Отодвинул брошюрку. Уберите! Если
это найдут у меня, точно небо в решетку на несколько лет обеспечено. А
может что и посерьезней. Они таких вещей не прощают.
- И что?
- Ну, и почти всё. обговорили детали. Когда, где сколько. За что наш
сектор отвечает, за что они. Аванс отстегиваю. И никаких расписок,
господин Овалов. Мы же понимаем. Мы же профессионалы.
- Ага! – кивает тот, что с драконом. - Мы-то да! А вот они
профессиональные лохи. А фамилию всё-таки надо было взять попроще.
Сам же знаешь, что прокалываются на деталях. Так что он спросил про
фамилию? Я прослушал. Телка мимо проходила клёвая. Загляделся,
представил, как я ее деру.
- Спрашивал, что за фамилия такая. Румын, говорит, или албанец?
- Ну, лох – он и в Африке лох. Нашего брата хрен бы такой фигне развел.
А эти клюнули. Вася! Поехали! Налюбовались, чай, партнеры.
Он открыл окно и смачно плюнул на асфальт. Что было символично. Я вас
презираю.
Город жил размеренной мирной жизнью. Звенели трамваи. Мягко
шелестели троллейбусы. Вася любил Машу. Маша любила Мишу. И
рисовала в своем воображении картинки, как она отдается Мише на
кровати, усыпанной миллионами роз. Это будет очень романтично и
красиво, как в любовных романах, которые она читает запоем. Никто в
городе, кроме нескольких людей, не знал, что скоро эта жизнь закончится.
И мирный город больше будет похож на Рим, в который ворвались орды
вандалов. Под обычными буднями будет проведена жирная черта и
поставлен огромный вопросительный знак. Или восклицательный. Как для
кого. Кому что по нраву. Обыватель так уж устроен, что привычная жизнь
ему кажется скучной, а когда она резко меняется, он начинает понимать,
как много потерял и желает только одного, чтобы вернулось прежнее.
 
Перед площадью Ленина
 
Выход к площади был перекрыт. Удивительно, но между оцеплением и
демонстрантами была мертвая зона шириной в несколько метров, где не
было ни души. Ни бойцы, ни демонстранты не заходили на нее, как будто
перед ними была стена. Сюда не бросали ни камней, ни бутылок с
коктейлями Молотова. А сразу же за мертвой зоной продолжалась
вакханалия. Бойцы стояли, плотно сдвинув прозрачные щиты, и не
двигались с места. В центре площади возвышался памятник Ленину.
Copyright: Эдуард Филь, 2019
Свидетельство о публикации №387070
ДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 06.12.2019 00:42

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить рецензию или проголосовать.

Рецензии
Эдуард Филь[ 06.12.2019 ]
   (продолжение)
   В офисе Овалова за неделю до событий
   
   Гребешков потер руки и притопнул ножкой. На блюдечках зазвенькали
   чайные ложечки.
   - Охма труляля! А ты боялась, дурочка! И тебе хорошо! И мне хорошо!
   Можешь надевать трусики!
   Овалов строго поглядел на него. Не любил он эти пацанские замашки.
   Гребешков сгреб пачки, приподнял их над столом, потом разжал ладони.
   Пачки посыпались на стол. Глухо застучали по столу.
   - Кутнем, маэстро! Черная полоса снова сменилась светлой и сверкающей.
   Заря взошла над континентом. Ресторация! Девочки! Ах, как жизнь
   хороша! И жить хорошо! А в нашей буче, боевой, кипучей, еще лучше!
   Хорошо, когда хорошо! Пачулечки мои!
   Овалов выглянул в приемную. Закинув ногу на ногу, так что юбочка
   задралась дальше некуда, Людочка болтала по телефону. На лице ее
   отражались все чувства, которые она переживала во время разговора.
   Поглядев на Овалова, она ойкнула.
   - Потом договори! Целую! Сейчас мне некогда. Да! Срочная работа.
   Перезвоню! Сама!
   - Нам кофе!
   - О'кэй, шеф!
   «С кем ты будешь кувыркаться сегодня ночью?» - подумал Овалов. Его
   жена уже не обращала внимания на постоянные измены. «Уж точно не со
   мной». Он вернулся в кабинет, пододвинул одну пачку Гребешкову, две
   положил в свою курточку, остальные убрал в сейф. Закрыв сейф спиной,
   набрал новый шифр: день, месяц и год акции.
   - Вот она была и нету! – пропел Гребешков. – На «бънтли», конечно, не
   хвати, а вот карбюратор на «тойоте» заменить надо. Иначе будем ходить
   пешком. А лидеру национального освободительного движения это не с
   ноги.
   - Слушай, Стас! Что-то меня смущает во всем этом. Нехорошее
   предчувствие. Ты ничего не почувствовал?
   - Может, ты забеременел? Тебя случайно не тошнит? На солененькое не
   тянет? Приступы немотивированной мелахнолии?
   - Ты меня своими дурацкими шуточками уже достал!
   - Ну да! Ты начальник, я дурак. И шуточки у меня дурацкие. А у тебя с
   глубоким философским смыслом.
   - Мы быстро согласились. Надо было хоть до завтра взять тайм-аут. А то
   как проститутки. Про этого хлопчкиа надо поузнавать. Какой-то он
   скользкий этот Ара… Тьфу! Бывают же такие фамилии! Слушай, а , может,
   это вовсе и не фамилия, а партийный псевдоним? Кстати, а как его зовут?
   - Да он не называл своего имени. Не припомню. Если бы назвал,
   обязательно бы запомнил.
   - Ну, да! Вот что! Давай-ка ты по своим каналам всевозможную
   информацию о нем и о них, об этом общественном движении. «Дайте
   молодым дорогу». Так кажется.
   - Сделаю! Где и когда встречаемся?
   - Ну, давай на десять в «Констанции». Хороший кабачок тринадцать
   стульев. Гопники туда не заходят.
   - Столик и все расходы, шеф, за тобой. У меня долгов, как шелков. Того,
   что ты выделил, не хватит.
   - Карточные?
   - Нет, не карточные. Но уж точно от этой пачки у меня только два – три
   листика и останется. Кстати, из своих общественных нужд я несу и
   производственные затраты. Несколько раз на свои кровные заправлялся.
   Допили кофе. Гребешков убежал. Не успела захлопнуться за ним дверь,
   как на пороге появилась Людочка. Глазки ее блестели. Сорочка теперь
   была расстегнута на самую нижнюю пуговицу.
   - Пан начальник, вызывали?
   - Вообще-то нет.
   Но Людочка, качая бедрами, уже подошла к столу и умостилась на его
   коленях. Обняла за шею. Потом потянула за галстук и долго целовала в
   губы.
   - Как желаете? – проворковала она. – Я полностью к вашим услугам.
   Готова удовлетворить самую богатую фантазию.
   - Дверь закрой, милая! А то кто-нибудь изволит пожаловать в самый
   ответственный момент.
   Он поднял ее за талию и подтолкнул к подоконнику. Людочка разбросила
   руки перевернутой буквой V. Опустила голову. Крашенные черные волосы
   упали до подоконника, а челка закрыла глаза. Овалов приподнял юбочку.
   «О! У нас сегодня оранжевые! Мило! Мой любимый цвет!» Людочка за год
   службы изучила его вкусы. И знала, как понравиться. Сдвинул вниз
   стрингеры. Подвинул ее попку на себя. Погладил промежность. Людочка
   недавно там побрила. И поэтому кололось. Овалова это завело.
   «Интересно, а Гребешкову она дает? Он же не пропускает ни одной юбки».
   Он задумался на некоторое время. «Да нет! Она не дура вроде. А он какой-
   то стрёмный! И к тому же толстый. И ноги у него кривые и мохнатые. Хотя
   причем тут ноги? Я все равно лучше его». Он ритмично задвигал
   ягодицами. Вперед – назад! Вперед – назад! До вечера еще далеко.
   
   На проспекте Ленина
   
   Овалов тоскливо смотрел на стену из щитов. Как ему пробиться сквозь них,
   проскользнуть? За его спиной горело, бахало, там грабили и убивали
   людей. Вандалы ворвались в Рим. Они чувствуют себя победителями. И
   единственное, что ими движет – это грабеж. Эти чурбаны стоят и не
   шелохнутся. Хотя, если они не шелохнутся, значит, у них такой приказ. Но
   должен быть какой-то план у их руководства? А это военные люди и
   действуют только по приказу.
   - Ребята!
   Он протянул к ним руки, как будто просил подаяния. Еще не хватало
   встать на колени. А что? Раскольников ведь выходил на площадь, стоял на
   коленях и каялся в преступлении.
   - Поговорить с кем-нибудь из начальников я могу? Вы же видите, что
   происходит. Надо остановить это! Позовите кого-нибудь из руководства.
   Умоляю вас!
   Никто не шелохнулся.
   - Позовите вашего командира! Я хочу поговорить с вашим офицером. Вам
   трудно его позвать? Олег Овалов! Я Олег Овалов – лидер общественного
   движения «Новая Россия». Вы должны знать меня. Я самый известный
   оппозиционный лидер в стране. Вы меня должны знать. Меня все знают. Я
   самый известный в стране оппозиционный лидер!
   Роботы что ли? Он шагнул вперед и остановился в метре от оцепления.
   Перед ним стена.
   - Немедленно офицера ко мне! Я приказываю! – крикнул он. Но получился
   визг. Как баба.
   - Я вас всех под суд отдам! – продолжал он визжать. – Вы еще меня
   узнаете! Я не потерплю!
   Два бойца, стоявшие напротив него, переглянулись. И кивнули друг другу.
   Овалов замер. Щит одного повернулся, как будто приоткрылась дверь. Что
   это* приглашение? Взметнулась дубинка и обрушилась на плечо Овалову.
   Боль пронзила до пальчиков ног. Как будто выдернули зуб без всякой
   анестезии. Все тело завыло от боли. Колени подогнулись, и он упал набок,
   сжимаясь в комок и ожидая новых ударов. Но ударов не последовало.
   Тогда он приподнялся на карачки и поднял голову. Над его головой:
   - Сука!
   Он посмотрел на лицо бойца. Бежали слезы и капали на асфальт. Лицо
   бойца было смугло. Узкие черные глазки, широкие скулы, тонкие прямые
   губы. Что-то прочитать на лице невозможно. «Казах или татарин», -
   подумал он. Два с половиной века гнобили Русь и продолжают.
   - Может добавить? – спросил боец, помахивая дубинкой. – Нам не жалко!
   Завсегда обращайтесь!
   Овалов видел, как медленно поднималась дубинка. Сжался, ожидая
   очередного удара. Дубинка обрушится на его спину. А если по голове, то
   тут ему и крантец. Не надо по голове!
   - Не надо!
   Голос был не его. Твердый и спокойный. Такое, какому беспрекословно
   подчиняются. Боец поспешно убрал дубинку и отступил на шаг,
   спрятавшись за щитом.
   - Поднимите!
   Боец подхватил его свободной рукой, поставил на ноги. А ведь он, Овалов,
   почти под центнер. А боец ниже его на голову и такая сила! А если бы он
   ударил его дубинкой? Поглядел сначала на погоны, потом на лицо своего
   спасителя. Он был благодарен ему. Овальное лицо с тяжелым
   подбородком, на котором ямочка, такая круглая.
   - Господин Овалов? Добрый день! Вы не пострадали? Будете жаловаться в
   суд на неправомерные действия?
   - Нет! Товарищ майор! Почему вы не остановите этого безобразия? Почему
   не отдадите приказа?
   - Безобразия?
   Овалов хотел повернуться и показать рукою туда, где все еще вопило,
   громыхало. Не стал этого делать. А только ткнул большим пальцем себе за
   спину. Видите?
   - Что там, позвольте поинтересоваться, господин Овалов, - спросил майор.
   – Что вы имеете в виду?
   - Вы разве не видите?
   - Вижу. Проспект Ленина. Главная городская магистраль. И что? Я что-то
   еще должен увидеть?
   - Форменный грабеж! Грабят магазины, банки, частные квартиры,
   насилуют, взрывают.
   - Вон оно как!
   - На грузовиках увозят. На моих глазах выбросили старушку с верхнего
   этажа. Голова вдребезги. Кошмарное зрелище! Видно она чем-то помешала
   грабителям. А может, просто тешатся. Там насилуют. Там льется кровь!
   - Да что вы! – майор покачал головой. – Какие ужасы вы рассказываете!
   Любите Стивена Кинга? Фильм ужасов!
   Майор улыбался, как будто он выслушивал ребенка, который,
   захлебываясь, пересказывает ему фильм. Он издевается? В городе
   творится такое, а он усмехается, не верит ничему.
   - Отдайте приказ!
   - Господин Овалов! Вы, конечно, видный общественный деятель, имя
   которого не сходит… Не вы ли организовали эту демонстрацию? Не ваши
   ли портреты несли демонстранты?
   - Нет! Здесь всё не так! Мне надо поговорить с кем-нибудь из
   руководителей города. Проводите меня! Или прикажите кому-нибудь
   проводить меня. Я должен все рассказать.
   - Конкретно с кем вы желаете поговорить? Может быть, с президентом
   страны. Но не вы ли на каждом перекрестке кричите, что не сядете с ним
   рядом на толчок. Вы называете его фашистом, создателем фашистко-
   коррупционного государства, который должен предстать перед судом
   международного трибунала. Но президент – тоже человек. Вы не
   допускаете, что он может обижаться на вас? Что ему не хочется
   встречаться с вами?
   - А губернатор? Мэр? Руководитель муниципального образования? Хоть с
   кем из них!
   - Конфетку не желаете?
   - Какую конфетку? – удивился Овалов. – Что вы ухмыляетесь? В наш город
   пришла беда.
   - Два плюс. Мятная конфетка. Я их постоянно сосу. Как курить бросил, так
   и не расстаюсь с ними.
   Помолчал и спросил:
   - Вы не курите?
   - К чему вы спрашиваете? Там людей убивают. Надо что-то немедленно
   делать! А вы какие-то глупости говорите. Грабят там! Это ваш долг,
   служебный! Гражданский! Вы должны остановить насилие! А вы какие-то
   глупости сейчас говорите. Вы должны защищать людей. Почему вы стоите
   и не отдадите приказа своим бойцам?
   - Господин Овалов! Мы для вас коррупционеры. Так? Все! С маленького
   начальника и кончая президентом. В нашей стране, вы же всех уверяете в
   этом, нет суда. Правоохранительные органы крышуют организованную
   преступность, наркоторговлю. Так! Мы, как вы всех убеждаете, защищаем
   только олигархов и коррупционеров. А до простых людей нам нет никакого
   дела. Мы не боремся с преступностью, а поощряем ее. И сами в сущности
   представляем собой форму организованной преступности. Я, надеюсь,
   правильно излагаю ваши лозунги? Если нет, поправьте меня. Но вы
   почему-то молчите, господин Овалов, не возмущаетесь, не оспариваете. А
   если так, то я готов сейчас же отдать приказ при условии, что вы даете
   мне десять тонн зелени. А каждому моему бойцу… пардон, бандиту на
   государственной службе, по тонне. И мы сделаем всё, что вы пожелаете.
   Но деньги вперед! Им наличными отдаете на руки, а мне лучше всего на
   банковскую карточку. Продиктовать вам номер моего банковского счета в
   швейцарском банке, разумеется. Что же вы медлите? Почему вы молчите?
   Вы же такой словоохотливый и словообильный! Убивают людей, а вы не
   хотите остановить бойню? Или пожалели денежек?
   - Таких денег у меня нет, - пробормотал Овалов.
   И понял, что сказал глупость, подыграл этому майору, который издевался
   над ним.
   - На нет и суда нет. Как только появятся, обращайтесь, - бодро проговорил
   майор. – Всегда к вашим услугам!
   Скомандовал:
   - Сомкнуть ряды!
   
   В офисе Овалова за неделю до событий
   
   И скучно, и грустно, и некому руку подать
   В минуту душевной невзгоды…
   Желанья! .. Что пользу напрасно и вечно желать?
   А годы проходят – всё лучшие годы!
   Любить… Но кого же? На время – не стоит труда.
   А вечно любить невозможно.
   В себя ли заглянешь? – Там прошлого нет и следа.
   И радость, и муки, и всё там ничтожно.
   Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг
   Исчезнет при слове рассудка.
   И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг,
   Такая пустая и глупая шутка…
   С ним что-то происходит. Было время, когда он с такими, как Гребешков,
   даже в одной комнате не стал бы оставаться. Куда делось чувство
   брезгливости и отвращения? В школе к нему приклеилась кличка
   Оппозиционер. На уроках истории и обществознания он спорил с
   учителями. Доводил их, они бежали к директору плакаться в жилетку. Но
   уже были другие времена. И директор разводил руками. Он принципиально
   не стал вступать в пионеры, не ходил ни на какие субботники, утверждая,
   что любой труд должен быть оплачен. А если за него не платят, то это
   рабский труд. Рабы – не мы. Мы – не рабы. Девчонки смотрели на него
   восторженными глазами.
   Говорил, что Солженицын – самый великий писатель России, которому вся
   остальная литература не годится в подметки. С трудом осилил «Один день
   Ивана Денисовича», найдя этот опус необычайно скучным. Но превозносил
   и расхваливал его. Шолохов же – совершенно бездарный писателишка и
   преступник, присвоивший «Тихий Дон», написанный гениальным казачьим
   есаулом Федором Крюковым. Крюкова Шолохов застрели из именного
   револьвера, который подарил ему Лаврентий Берия, с которым он
   познакомился еще в детстве на Лазурном береге. Два курса в институте он
   блистал. Потом зубрежка, курсовые, зачеты, экзамены ему надоели до
   чертиков. Зачем на всякую ерунду тратить драгоценную молодость?
   
   Перед площадью Ленина
   
   Овалов побрел назад. Усталость была такая, как будто он разгрузил вагон
   с сахаром или мукой. Даже ноги было передвигать больно и тяжело.
   Казалось, что на плечах его лежали мешки. За всю свою жизнь он ни разу
   не подходит к таким вагонам. И даже не знал, как они выглядят, какого
   они цвета и размера. Но смертельную усталость он связывал с разгрузкой
   вагонов. В институте он ни разу не побывал ни на овощной базе, ни на
   картошке. Дома считал унизительным вынести мусорное ведро. Мы – не
   рабы. Рабы – не мы. Но почему-то сравнение усталости с разгрузкой
   вагонов ему постоянно приходило в голову. Даже во сне являлись
   подобные картинки. Почему? Другие-то работали. И он их слышал. Иногда
   им говорил: «Дураки! Вас используют и на вас наживаются. То, что вам
   представляется, как большие деньги, это гроши». Иногда не говорил, но
   всегда так думал. На первом курсе он получал повышенную стипендию,
   потому что все зачеты и экзамены сдавал на пятерки. Немного выпивал.
   Донашивал старые вещи. В общем, хватало на жизнь. Еще и родители
   подбрасывали, гордились своим умным сыном. На втором курсе
   познакомился с профессорской дочкой. И не только имел с ней регулярный
   секс, но и тянул с нее по нарастающей денежки. Делал это умно.
   - Видели Аравегеча? – спросил он у компании подростков, которые стояли
   кружком и пили баночное пиво. – Он должен быть где-то здесь. Мне он
   очень нужен.
   Удивленно подняли брови.
   - Как ты сказал?
   Овалов повторил. Ребята переглянулись между собой. Один за другим
   пожимали плечами.
   - Кто это такой?
   Овалов махнул и пошел дальше. Страх исчез. Он не боялся, что его
   толкнут, может быть, даже ударят. Народу стало поменьше. Прошел мимо
   горящей машины, лежавшей на боку. Кому-то не повезло. Припарковался
   не в том месте и не в то время.
   Вокруг машины прыгали хлопчики.
   - Кто не скачет, тот москаль!
   Какая заводная присказка! Уже вошла в российский фольклор. Интересно,
   насколько она укоренится в нем? «Но при чем тут это?» - удивился Овалов.
   Везде на первых этажах были разбиты стекла. Осколки звонко трещали
   под ногами, как будто он шел по ломкому льду. Прилавки были пусты. На
   полу в магазинах валялись пустые пакеты, шмотки, крупа, лапша,
   пластиковые бутылки, пустые и с напитками, разорванная упаковочная
   бумага. За газетным киоском, лежавшем на боку, девушка в узеньких
   синих джинсах делала минет кавказцу. У нее было отрешенное
   безразличное лицо. Тот одной рукой держал ее за волосы, другая рука
   была в кармане куртки, большие черные глаза его были устремлены ввысь,
   как будто он что-то там разглядывал.
   Овалов наступил на что-то скользкое и вязкое, поскользнулся и упал.
   Поглядел. Это была блевотина. Не почувствовал ни отвращения, ни
   брезгливости. Все чувства в нем притупились. Поднялся. Оттряхнул брюки,
   вытер об них ладоши. Понюхал. Вроде бы не пахнет. Хорошо, что не кровь.
   Хотя какая разница? Что кровь, что блевотина… Кружком стояли гопники,
   пускали по кругу бутылку водки и громко гоготали. Овалов остановился,
   постарался прислушаться, о чем они говорят. Ничего нельзя было понять.
   Остальной мир для них не существовал. Они жили в собственном мире.
   В любое другое время Овалов обошел бы их за семь кварталов. Но сейчас
   страха не было. Ему казалось, что он превратился в бесчувственного
   чурбана, который даже не опасается за свою жизнь.
   - Я Овалов, - сказал он. – Олег Овалов! Вы слышите меня? Я Олег Овалов.
   Лидер оппозиционного движения.
   Поглядели. Паренек, державший полупустую бутылку, протянул ему.
   Кивнул головой.
   - Дядя! Хлебани!
   Овалов сделал несколько глотков. Водка была теплой, противной. Желудок
   стал судорожно сжиматься.
   - Кент! – хохотнул паренек.
   - Я ищу Аравегеча. Ну, он лидер движения «Дайте дорогу молодым». Вы
   слышали про такого?
   Пожали плечами.
   - Такой, пониже меня.
   Стал описывать его внешность, как он одет. Его слушали равнодушно. Как
   будто жужжала муха.
   - Тут столько народу. Может, и видели.
   - Спасибо за водку, ребята! – Овалов кивнул. – Праздник жизни! Молодым
   везде у нас дорога.
   - Давай!
   Он уже хотел идти, но остановился.
   - Неужели вы ничего не слышали про Олега Овалова. Обо мне говорят по
   телевизору. Я Олег Овалов.
   - А я Бред Питт.
   Все заржали.
   Возле дома сидел тинэйджер. Черная его куртка была расстёгнута. Ноги
   широко раздвинуты. Голова лежала на плече. Короткая стрижка. А
   посредине выстрижена змейка.
   Опущенные глаза. Из головы бежала кровь. Никто на него не обращал
   внимания. Не глядя, проходили мимо.
   Грузовиков не было. И тут Овалов увидел знакомое «бэнтли». Дверки были
   закрыты. Такие машины не часто встречаются на улицах их города. Они
   свидетельство престижа.
   
   В офисе Овалова за неделю до событий
   
   Вернулся Гребешков. С запашком. В прочем, чаще он был с запашком, чем
   без запашка.
   - Олег! Я нарыл! – воскликнул он. – Есть у меня знакомый блогер. Он
   работает на общественных движениях. Знает про них все. Делает им
   сайты. Консультирует, обучает. Воскликнул как великий Ильич: «Есть
   такая партия!» Филиалы ее есть в пятидесяти различных городах. Конечно,
   подробности зашифрованы. Извини! Даже он не знает. Налил бы чего-
   нибудь! А то в глотке от беготни пересохло. Как гончая носился.
   Плеснул ему и себе коньяка. Гребешков крякнул, вытер губы ладошкой.
   Овалов убрал бутылку.
   - Нашего визави, то есть человека с такой фамилией, нет.
   - Но это еще ничего не значит, - сказал Овалов. – И правильно делает, что
   не светится. Можно прозываться кем угодно. Может быть, это его
   партийный псевдоним, который знает только очень узкий круг
   однопартийцев. А для других он существует под другим именем.
   - Ну, да! Слишком уж странная фамилия.
   - Ладно! А что там у них с финансированием? Твой блогер смог что-нибудь
   узнать?
   - Ты же сам знаешь, что эти дела всегда секретят. Особенно если это
   связано с внешним финансированием. Об этом знают лишь несколько
   человек. И подобного рода информацию не разглашают.
   - А что же наш партнер не стал делать из этого секрета? И всё рассказал и
   купюры выложил. Тебя не смущает такая открытость? И откуда они узнали
   про наших спонсоров?
   - На счет купюр, Олег. Хоть этот блогер – мой хороший знакомый, сам
   понимаешь, что за такую информацию надо платить. Я ему выложил
   кругленькую сумму.
   Овалов достал пачку. Подумал и достал еще две. Гребешков поморщился,
   ожидая большего.
   
   На Ленинском проспекте
   
   Овалов подошел к «бэнтли». Задняя дверка открылась. Он остановился в
   нерешительности. На асфальте появилась нога в лакированной туфле.
   Потом лицо Аравегеча. Он курил «галуаз», определил по запаху Овалов.
   Он тоже, когда курил, предпочтение отдавал этим сигаретам.
   - Господин Овалов! Не меня ли вы ищите?
   Он пустил густую струю дыма снизу вверх. Овалов отвернул лицо. В конце
   концов, это неприлично.
   - Ну, и видок у вас! Хотя так и должен выглядеть настоящий
   революционер, защитник угнетенных. Вы же считаете себя настоящим
   революционером? Я уверен, что о вас еще выйдет книга в серии
   «Пламенные революционеры», если она, конечно, еще существует. Вы не в
   курсе: существует эта серия или приказала долго жить?
   - Помните обещание, что я должен выступить?
   - Я помню свои обещания и выполняю их. В отличии от некоторых
   пламенных революционеров.
   - Как конкретно мне это сделать?
   - Конкретно? Вы имеете в виду технические подробности? В каком месте и
   с какой техникой? К площади мы не прошли. Значит, второй вариант. Э!
   Лев Давидович! У нас есть мегафон? Ну, это такая штука вроде трубы,
   которая усиливает голос.
   - А нам он на хрен?
   - Значит, так! Одна нога здесь, другая там. И чтобы мегафон был! Ты
   понял? Иначе голову оторву. Проверь, чтобы был рабочий. Там
   аккумуляторы, кажется, должны стоять. Включи, значит, и рявкни. Ну, чо
   рот разинул? Ноги в горсть и скачками!
   Паренек выскочил из машины.
   - Горлышко не желаете промочить, господин Овалов? Вид у вас усталый.
   Понимаю!
   Ему протянули бутылку. Он выпил виски. Стало легче. Стоял, отдуваясь и
   прислушиваясь к сердцу. Действительно, теперь ничего не болело. И
   усталости почти не было. В теле легкость. Почему-то подумал о Людочке.
   Хотя при чем тут она?
   Вернулся паренек с мегафоном.
   - А броневик? – спросил Овалов. – Помните, вы обещали броневичок, если
   не удастся дойти до трибуны?
   - Сашок! Сделай ему броневик!
   Какая дисциплина! Никому не нужно повторять по сто раз. Тут же
   бросаются исполнять. Сашок только убрал телефон, как рядом с «бэнтли»
   остановился грузовичок. На таких вывозили награбленное. За рублем
   остриженный под нулевку мужик. Овалов забрался на кабину.
   - Друзья! – крикнул он в мегафон. – К вам обращается Олег Овалов. Вы
   знаете меня.
   Удивился своему голосу. Он был твердый и уверенный, как всегда. Как
   будто ничего не произошло.
   - Это я, непримиримый борец с существующей коррупционно-
   олигархической системой! Я, имени которого боятся власть предержащие,
   на жизнь которого они покушались уже столько раз!
   Поднял глаза. никто не остановился, никто не слушал его, никто не спешил
   к грузовику. Внизу стоял Аравегеч со своими подельниками. Они пили,
   курили и смеялись. Умирали со смеху, бросая на него взгляды. Наверно,
   над клоуном так не смеются.
   
   
   В ресторане за неделю до событий
   
   Как всегда за отдельным угловым столиком сидели четыре скучающих
   девицы. Кроме четырех бокалов с дешевым вином, ничего не было. Они
   ждали приглашения. Пили понемногу и медленно. На второй бокал обычно
   денег уже не было. Были они уже не первой свежести. Но косметика
   творила чудеса. Это удовольствие недешевое. Какими их увидят утром, им
   без разницы. Денежки уже заработаны. Гребешков не стал подходить к их
   столику, а вытянул руку, изобразив козу рогатую. Девицы переглянулись
   между собой, посовещались, кому идти к клиентам.
   Овалов оглядел их. Всё-таки Людочка выглядела поаппетитней, в смысле
   форм. И не такая вульгарная.
   Женщины выбирают лучшее. А мужики то, что оказывается под рукой. А
   лучшего пока не было. Болтали, гладили девиц по голым ляжкам. Голого
   было больше, чем прикрытого. Громко смеялись. На них оборачивались. В
   глазах женщин было осуждение. Когда почувствовали, что созрели, Овалов
   позвонил в отель и заказал два номера до утра. Не самые дорогие. Им же
   не переговоры вести с зарубежными партнерами.
   День удался. И завершила его удачная ночь. Девушки оказались на
   высоте. Настоящие профессионалки своего дела. Так что не жалко было
   отдать им деньги. Заработали!
   
   На Ленинском проспекте
   
   Спустился. Аравегеч со своими сел в «бэнтли». Помахал на прощанье
   ручкой и послал воздушный поцелуй.
   Овалов захохотал.
   АРАВЕГЕЧ – ЧЕ ГЕВАРА!
Эдуард Филь[ 06.12.2019 ]
   2 Николай Хрипков
   КАК Я ВАС ВСЕХ (рассказ)
   Если бы Санек был Гулливером, он бы достал из узких джинсов не
   дубликат бесценного груза, а подлинник, правда, еще никем, кроме него
   невостребованный, и обрушил бы на мостовые, дома всемирный потоп.
   Желтый Гольфстрим, пенясь и приветливо журча, нес бы своим могучим
   потоком автомобили, как легкие детские игрушки. Водопад бы низвергался
   на хрупкие коробки домов, которые бы хрустели, как пустые полторашки
   под ногами, и тушил огоньки, погружая город во тьму.
   Но он не был Гулливером. Он был худым, непропорциональным и
   сопливым. Девчонки смотрели на него, как на природное недоразумение.
   За это он мстил им по ночам, усиленно работая кулаком. Они визжали и
   восхищались его неутомимостью.
   Санек огляделся и увидел поблизости подходящий объект. Это была
   остановка. Он торопливо засеменил за павильон. Причем тонкие ножки
   могли заплестись в морской узел в любой момент. Он так торопился, как
   будто впереди была не остановка, а бесплатная раздача хот-догов. На
   остановке стояли три тетеньки, которые еще с прошлого столетия не могли
   ни в ком вызвать сексуального интереса, и дяденька с папкой под мышкой.
   Нет, не то, что вы подумали. Это была такая штуковина из кожи, а внутри
   ее, наверно, бумажки всякие. Может быть, квитанция об уплате штрафа за
   то, что наехал велосипедом на «ландкрузер» и нанес ущерб нервам его
   владельца. Хотя вряд ли… Ну, короче, если вам надо, то сами и выясняйте!
   Добежал Санька, пританцовывая, как будто он на раскаленной сковородке
   пляшет, расстегнул и вынул, наслаждаясь желтой струной, при виде
   которой он всегда вспоминал про пиво. К нему бы еще и кириешки со
   вкусом грибов. Но стоявшие на остановке не имели такого богатого
   воображения, поэтому стали фыркать и выражать недовольство.
   Как будто Санька виноват, что остановочные павильоны стали делать из
   прозрачного пластика. То ли дело раньше! Такие кирпичные
   долговременные огневые точки, которые не оставляли потенциальному
   агрессору никаких надежд на победу. А может быть, им не понравилось то,
   что они увидели. Фактура там не та или размеры не такие видали.
   Саньке нравился сам процесс. Он не только приносил облегчение, но и
   пробуждал в его душе художника. Кто знает, может пойди он в
   Суриковское училище и страна получила бы нового Тициана или
   Веласкеса. Хотя с Веласкесом это скорей перебор. Но разве не об
   эстетическом даре и природных задатках свидетельствовал тот факт, что
   как только он расстегивал ширинку, так сразу ему приходили на память
   строки:
   Золотистая струя
   Вылетает из …
   Кстати, собственного производства. Как Грибоедов вошел в историю
   литературы автором одной комедии, так и Санька мог бы повторить его
   рекорд одним лишь поэтическим шедевром.
   В этот упоительный момент он почувствовал на своем плече тяжелую
   длань. Как оказалось, правосудия. По крайней мере оно таковым себя
   считало, вопреки общераспространённог­о­ мнения. Стряхивая, Санька
   обернулся и увидел перед собою суровое лицо, в котором чудесным
   образом сочеталась Фемида с Лаврентием Павловичем Берией.
   - Чо? Совсем оборзел, урод?
   Уродом Саньку называли не просто часто, а постоянно, поэтому он
   воспринимал это без всякой обиды, как личное обращение к себе.
   - А чо? – спросил он.
   Это была сама наивность.
   А вот это он зря. Полиция у нас сама любит задавать вопросы, потому что
   очень любознательная, а вот отвечать на вопросы не любит. Они ее сразу
   ставят тупик, беспросветный, как туннель с одним концом. Кое-где такие
   встречаются.
   - Ну-ка пойдем!
   Санька сразу понял, что сейчас ему очень убедительно объяснят, почему
   нельзя ссать в общественных местах, даже спрятавшись за прозрачным
   павильоном. Ему будет стыдно, а главное больно за свое недостойное
   поведение, оскорбляющее окружающих его людей, даже таких, как эти три
   тетки. По своему горькому опыту он знал, что неповиновение может
   обернуться еще более мучительной болью, после которой наступает
   катарсис.
   Сержант, нежно поглаживая себя дубинкой по ноге, шел впереди. Видно,
   так он ее готовил к ее истинному предназначению. Если есть дубинка,
   обязательно должен быть и тот, кто проникнется к ней самым глубоким
   чувством. В голове сержанта в это время было всего две мысли.
   всадник без головы, но не полицейский. Голова прочно сидела на его
   короткой шее. Первая мысль: о куда он денется, клоун? Кто в городе
   хозяин? Как баран пройдет с ним за машину, где он выпишет ему
   протокол, который тот запомнит наизусть и надолго. А вторая мысль была
   связана с дубинкой. Наверно, дубинка представлялась ему девичьей
   ножкой, которая так и шеркается, так и шеркается о него. Девичьи ножки
   знают обо что шеркаться. Понятно, с какой целью они это делают. Обе
   мысли были приятными и плодотворными. Они оправдывали все тяготы
   службы. Санька был иного мнения. И в нем работала одна мысль,
   крутилась, как буравчик. Такое пренебрежение профессиональным долгом
   Санька посчитал оскорбительным для себя. Всегда конвой должен
   следовать по пятам. Ладно, если бы заломили руки, сломали ключицу и
   мизинец на ноге, завели бы руки за спину, надели на них наручники и
   вызвали бы подкрепление. Вот это была бы уважуха к нему. Тогда полное
   раболепие. И он само собой соответствовал бы моменту.
   Такого пренебрежения Санька не намерен был терпеть. Пусть он урод, но
   не инвалид. Санька задал стрекача. Это так пишут «стрекоча». Он бежал
   быстро, зигзагами. А вдруг начнут стрелять? С двумя мыслями в голове это
   вполне возможно. Ладно, если в него, в Саньку, попадут. А если в
   совершенно невиновного человека? Сержант вразвалочку дошел до
   машины, всё также пошаркивая себя дубинкой о ляжку. Кажется, дубинка
   начала возбуждаться. А ее возбуждение передалось и сержанту, который
   почувствовал, прилив крови. На очереди теперь был бурный оргазм с
   криками: «Не надо!»
   - Чо, баклан, думал, что самый борзой? – усмехнулся он.
   И медленно натруженной полицейской рукой стал приподнимать дубинку.
   Блин! Ты где? Пусто. Нигде. Его кинули, как пацана какого-то. Наверно,
   сейчас вся остановка потешается над ним и над замаранной честью его
   мундира. Полицейская душа может выдержать что угодно. Даже когда ее
   на ковре в кабинете начальника пользуют без мыла. Но кидалова она
   стерпеть не может. Не позволяет профессиональная гордость.
   - Он где?
   - Там! – показала остановка.
   Непонятно, сочувствует она или злопыхает? Скорей последнее. Потому что
   презумпция невиновности.
   Он перебежал через дорогу.
   - Сука! – прошипел.
   И понял, что суку ему не догнать. Если он сделает еще один марш-бросок,
   то задохнётся окончательно. А это до сегодняшнего дня никак не входило в
   его планы.
   Санька бежал легко и весело. И это несмотря на то, что он курил самые
   дешевые сигареты, в которых вместо табака была высушенная заварка, и
   пил портвейн из полторашек. Вот что значит постоянный пост и
   вегетарианство. Пробежав без всякого напряга пару кварталов, Санька
   понял, что захватывающей дух погони не предвидится и перешел на
   размеренный шаг.
   Вечерело. Ожили громады домов, зажглись миллионами желтых глаз,
   которые с презрением смотрели на Саньку, бессмысленного и ненужного
   человека.
   Конечно, лучше бы доехать на автобусе. Но у Саньки не было ни копейки.
   Последние два вечера он втихушку ел в общаге корочки с водой. Просить
   было бесполезно. Ему никто бы не занял.
   Конечно, и дома Саньку особо не ждали. Да и какой это был для него дом!
   Мать была занята молодым мужем, который, хорошо еще, что открыто не
   плевал на Саньку. Жили они на подселении. В одной квартире три семьи,
   общие коридор, туалет и кухня. Дом был двухэтажный из почерневших
   черных бревен. Саньке мать стелила на диване. И ночью он слушал, как
   размеренно, не торопясь скрипела кровать и стонала мать. Иногда Санька
   затыкал уши. Когда они затихали, Санька, подождав, когда отчим
   захрапит, начинал дрочить, представляя какую-нибудь знакомую
   симпатичную девчонку. Потом засыпал.
   Дома он мог хотя бы пожрать досыта. И выпить с друзьями дешевого вина.
   Они бродили по улицам поддатые. Денег, как всегда, не было. А добавить
   хотелось. Если попадался «фазан», щипали его, как настоящие охотники.
   «Фазанами» называли курсантов речного училища. Раньше оно называлось
   ФЗУ. Отсюда и «фазаны». Те, которые только поступили, по дурости
   отправлялись в свободное плавание по Затону в одиночку, не ведая, какие
   препятствия могут встретиться на фарватере. Надев морскую форму, они
   чувствовали себя настоящими морскими волками, о которых мечтают все
   девчонки. Симпатичные и фигуристые уж точно. И становились легкой
   добычей таких гопников, как Санькина компания. Много денег у них не
   было. Отпрыски богатых семей ни сном ни духом не ведали о
   существовании такой шараги. Но натрясти на курево и вино можно было. И
   сам процесс был очень увлекательным. Чувствуешь себя настоящим
   рейнджером. А вот на старших курсах уже обитали мореманы с горьким
   опытом, поэтому выходили в рабочий поселок они группами и при встрече
   начинали дерзить. Даже при численном неравенстве не начинали
   судорожно выворачивать карманы. Наматывали ремни на руку и бросались
   на абордаж. Если кому-то залетала пряжка, то он сразу отправлялся в
   нокаут или в больницу, где к разбитым головам врачи были уже привычны.
   Поэтому таких фазанов щипать было опасно. И две компании мирно
   расходились на встречных курсах.
   Играли в карты. На деньги Санька не играл за неимением таковых. Да и у
   других с этим делом было негусто. А вот на щелбаны или по ушах Санька
   не отказывал себе в удовольствие. Некоторые хитрованы между картами
   незаметно проталкивали расческу. Те, кто замечал, замирали от
   предвкушения радостного мгновения. После пары десятков ударов такой
   колодой ухо у проигравшего разбухало на глазах, становилось толстым и
   красным как перезревший помидор.
   День – другой над тобой посмеются. Но Санька даже рад был такому
   вниманию. Ухо приходило в норму и замирало в ожидании следующего
   выходного.
   Он шел уже больше часа. Мимо пролетали автомобили. Обдавая его
   ветряной свежестью. Санька никого не интересовал. Может, кто-то и
   думал: «Ну, топает и пускай топает, придурок ! А я не такой! Я из другого
   теста!» Санька уже только за то им благодарен, что они не бросают в него
   бычки. В тепле сидели мужики и бабы, пожилые и юные, детишки
   смотрели за борт. Когда ехали парни с девчонками, то девчонок, наверно,
   трахали или собирались трахать. Или уже. Такие комфортные молнии-
   сексомобили. Санька представил, как он сидит на заднем сидении, а на его
   члене елозит упругая попка. Санька курит хорошую сигарету и стряхивает
   пепел в приоткрытое окошко. Такого у него никогда не будет. Он знал об
   этом. И со злостью плюнул в пролетавшую мимо него иномарку. Она
   обдала его ветром и музыкой, живя своей жизнью, в которой Саньке не
   было места. Плевок сдуло ветром.
   Хрущовки сменились девятиэтажками. Возле каждой стояло много
   легковушек. Все меньше попадалось прохожих. А если попадались, то
   какие-то невзрачные мужики. За стенами этих двухэтажек в легкой
   домашней одежде ходили их обитатели, вкусно ужинали. Смотрели фильмы
   на больших цветных экранах. Говорили разное свое. И для них не
   существовало никакого Саньки. У них были кошки, собаки, аквариумы,
   регулярный секс и курили они хорошие сигареты, а не всякую дрянь, от
   которой накатывали приступы кашля.
   У Саньки ничего этого не было. Он жил в другом мире, параллельном,
   который не пересекается с этим. И никогда у него этого не будет. Это он
   понял давно. И это нисколько его не огорчило. Живут же муравьи,
   бродячие собаки своей жизнью. Конечно, может случиться чудо. Один
   пацан ему рассказывал книжку, там простой пацан становится королем.
   Он закончит шарагу, будет работать токарем, бухать в общаге с такими же
   неудачниками, как он. Но неудачники они для них. Для себя они вполне
   удачники. Каждое утро для него будет тяжелым и похмельным. Как сейчас
   для него понедельники, если вечером в воскресенье он набухивался с
   корешами. Он с нетерпением будет ждать вечера, вытачивая разные
   железки. Так изо дня в день, из года в год. Кто-то время от времени будет
   исчезать из их компании. Когда-нибудь пьяный он упадет и замерзнет. Его,
   скрючившегося, завернут и отвезут на кладбище, где хоронят бомжей. Он
   уже не мечтает ни о квартире, ни о семье. Он же не дурак!
   Только зачем появляются на белый свет такие, как он, непонятно? Но если
   они появляются, то значит, что это тоже для чего нужно.
   У каждого что-то есть. Один красивый. Другой умный. У третьего тоже что-
   то такое. Может быть, анекдоты умеет смешно рассказывать. У Саньки же
   ни одного достоинства. В армию его не взяли, потому что он ссытся. Мать
   вызвали в военкомат, спросили. «Да он ссытся!» - прямо сказала она.
   Представьте, если у вас всего одни трусы. Ну, пошеркал ты их с мылом над
   раковиной, выжал. И что дальше. Вешать сушить и ходить без трусов?
   Может быть, сырые на себя надевать. Тогда и джинсы промокреют.
   Одно хорошо. В шараге бесплатные обеды. И спецовку выдали
   бесплатную. Можно даже попросить добавку, если чего в котлах остается.
   И у поварихи нет свиньи на даче. Котлету, конечно, не дадут. А так каши
   или толченки. И хлеба можно жрать от пуза. Спрятать за пазуху и вынести.
   Его никого не ловили.
   Первое тоже всегда оставалось. Мясо нет. А так оставалось. Ешь – не хочу.
   Санька старался в обед нарубаться от пуза. Это время для него было
   лучшим в жизни. Потом тянуло в сон. Веки наливались свинцом и
   опускались помимо воли. Если была практика, Санька становился
   рассеянным и тупел. Он слышал, что говорят, но не понимал смысла. И
   смотрел на всех с блаженной улыбкой. Мастер ругался, показывал, как
   надо, по слогам разъяснял порядок действий. А Санька стоял рядом и
   улыбался. Всё делал вяло, лишь бы отвязались от него. Однажды заснул
   возле станка. Стоя.
   Он вздрогнул. Навстречу ему шли девушки. До этого он что-то вспоминал
   или о чем-то думал. Но уже не помнил, о чем. Одна была в красной куртке,
   из-под которой выглядывала узкая черная полоска юбки под кожу.
   Телесного цвета колготки. Высокие белые сапоги. На плече висела белая
   сумочка. На другой голубая куртка и джинсы, разорванные на ляжках. Как
   будто кот точил на них когти. Не на ляжках, конечно. Слишком много
   чести.
   Через дырки белели девичьи телеса. Снежнобелые и сладкие как
   мороженое. Саньку это всегда приводило в трепет, и он самым искренним
   взглядом впивался в обнаженную плоть. Даже совершенно голая девушка
   не могла взволновать его больше. На девушек можно было посмотреть в
   общаговском душе, если, конечно, тебя не утомляет общественное мнение
   разных там моралистов.
   Они замедлили шаг. Санькино сердце забилось, как рыбка в сачке.
   Проснулась детская вера в сказки. Вдруг! Почему с ним не может
   случиться чуда? Если Иванушке-дурачку вон как повезло, почему с
   другими этого не может случиться? Он пошел медленнее. Девушки
   поравнялись и остановились. Обе были симпатичными. Особенно та с
   голыми ляжками. От них пахло духами и здоровым чистым телом, которое
   могло обещать полет на седьмое небо.
   - Молодой человек! У вас прикурить не будет? – спросила красная
   курточка.
   Он смотрел, как шевелятся ее ярко-красные губы и не понимал, что она
   хочет. А еще у нее были каштановые волосы и черные смешливые глаза.
   Хотелось провести кончиками пальцев по ее щеке. Легко, как дуновение
   ветерка.
   Ноги налились свинцом. Сердце бухало, как молот, которым забивают
   сваю. Неужели? Ну, должно же в его жизни хоть что-то происходить! Вдруг
   сейчас спросят: «А как тебя зовут? Александр? Какое красивое имя!»
   Потом: «Какой интересный мальчик! И нисколько не похож на других!»
   Потом: «А ты не хочешь пойти с нами? Ну, мы потом скажем, куда».
   - Да! Да! Конечно! – пробормотал он.
   Хлопнул себя по карманам. Они спрашивали прикурить, а не как его зовут.
   Затарахтел спичечный коробок. Он выхватил его из кармана и протянул.
   Рука его чуть дрожала. Еще подумают, какой-нибудь эпилептик или алкаш.
   Девушки держали в губах тонкие сигареты, которые они достали из
   плоской пачки. Та, которая в красной курточке, чиркнула спичкой и
   прикурила. Тут же выпустила клуб дыма, даже не вдохнув его в легкие.
   Потом к догорающей спичке наклонилась ее подруга. Девушка выронила
   черную кривую палочку.
   Санька хотел сказать, чтобы они оставили спички у себя. Вдруг они
   захотят покурить еще дорогой. Никто им не попадется. Или попадается
   некурящий. Или попадется какой-нибудь наглей, который начнет
   приставать и будет пытаться обнять сразу двоих за талию. Саньке не
   нравились такие наглецы. Ему очень не хотелось чтобы кто-нибудь
   приставал к девушкам. Он уже относился к ним, как к своей
   собственности, и не хотел ими делиться ни с кем. Он ничего не успел
   сказать. Та, что в красной куртке, уже протянула ему коробок. Они пошли
   дальше, о чем-то мило щебеча. Пока ему были слышны их звонкие голоса,
   в его груди было тепло и радостно. Но вот уже никого и ничего нет.
   Радость испарилась
   Он смотрел на темные громадины и чувствовал к тем, кто за их стенами,
   ненависть. Почему он н может быть среди них? Почему? Разве он не
   человек? Разве у него не бьется так же сердце? Разве он не хочет
   кончиками пальцев гладить нежную девичью кожу и говорить тихие
   красивые слова?
   Почему они выбросили его? Почему он должен один идти по холодной
   мостовой? Идти туда, где его приходу никто не обрадуется? Где ему сунут
   тарелку с борщом и будут с презрением смотреть, как он уплетает за обе
   щеки? Посмотрел бы Санька, как вы звенели бы ложкой, если несколько
   вечеров подряд у вас была бы на ужин только корочка и кружка воды из-
   под крана.
   Санька поднял голову, озирая горящие окна, и прошипел:
   - Как я вас всех ненавижу!
   Они его не приняли к себе, не считают за своего.
   Он сунул руки в карманы кургузой курточки. Идти было еще далеко. Когда
   он придет домой (хотя какой это ему дом, если ему там не рады), будет
   уже поздний вечер. Мама с хахалем отужинали, сидят на диванчике и
   смотрят что-то по телевизору.
   Ну, и что? Ну, и пусть! Зато он нарубается борща, сладкого чая. Потом
   мать ему постелет на диване, под простынь положит светло-коричневую
   клеенку с белыми кругами. Не обязательно это случится. Но на всякий
   случай. Как это повелось с далеких младенческих лет.
   Завтра он с корешками бухнет, может щипанут «фазана» и еще купят
   бухла. Утром в понедельник мать ему даст немного денег, и он уедет на
   раннем автобусе в свою шарагу.
   Черт! Санька чуть не упал. Но сделал несколько быстрых шагов и
   удержался на ногах.
   Это был булыжник. Черный. И наверно, старый, как горе. Санька поднял
   его. Как раз ложился в ладонь, очень удобно. Ждал, что его поднимут?
   Санька представил, что он в звериной шкуре, а вокруг девственные
   джунгли. Он поджидает добычу, затаив дыхание. Как и положено
   настоящему охотнику. Он сильный, потому что у него есть оружие. Человек
   с оружием всегда сильней тех, у кого его нет. Хоть это и банально звучит.
   Через дорогу в доме на втором этаже зажглось окно и нагло уставилось на
   него. Возникла мужская фигура. Это было существо из другого племени.
   Мужик открыл форточку и закурил. Пока жена вернется с работы, всё
   выветрится. Санька посмотрел на булыжник. Страшное оружие в руках
   опытного охотника.
   Он воин. Размахнулся и запустил булыжник. Тот плавной дугой полетел
   через дорогу. Мужская фигура дернулась, исчезла. Потом вновь возникло в
   окне, которое втягивало холодный уличный воздух. Воздух джунглей.
   Обитатели этой квартиры теперь были беззащитны. Мой дом – моя
   крепость уже никакая не защита. Тот, кто придумал такое про дом, не знал
   про охотников.
   Какая же это защита – тонкая пластинка стекла, которую может разрушить
   любой воин, метнув камень? Глупые наивные люди! Не надо верить всякой
   глупости!
   Может быть, мужик увидел Саньку. Но Санька не торопился. Пусть
   полюбуется! Подробностей он не увидит. А в погоню вряд ли бросится. Он
   же не воин!
   Сейчас он напуган, деморализован и не знает, что делать дальше.
   Мучительно соображает. Только воин принимает решение быстро и
   окончательно.
   Санька засмеялся. Что болотное! Пидор волосатый! Слабак! Врезать бы
   тебе еще по роже! Санька доказал себе, что он воин. Он опять засмеялся.
   Потом накинула себе капюшон на голову. Так он выглядит еще страшнее и
   воинственней.
   Мужик сейчас должен звонить в полицию. «У меня на кухне разбили
   стекло!»
   Санька побежал, делая большие уверенные прыжки и наращивая скорость.
   Сердце работало, как мотор хорошей иномарки, равномерно и тихо. По
   телу разлилось приятное тепло. Открытое лицо освежал ветерок.
   На всех соревнованиях он всегда прибегал в первой тройке. Учитель
   физкультуры похлопывал его по плечу. «Хера вы меня догоните! –
   радостно подумал он. – Хоть всей ментовкой бегите за мной, чмыри
   поганые! Уроды! В жопе ноги! Вы думаете, что вы меня имеете! Ха-ха-ха!
   Дурачье! Вот вам! Это я вас имею во все дыры! Волки позорные! Думаете,
   форму нацепили, так сразу крутые стали? Я вас всех имею с вашими
   уютными гнездышками, ванными, скрипучими диванами. Да я вас, когда
   захочу! Вы думаете, что я никто? Что вот так можно со мной? Смотреть на
   меня с брезгливостью? Я же для вас, как фантик! Развернул, конфетку в
   рот, а фантик выбросил! Это же ничто, совершенно не нужное ничто,
   которое никуда не приходится. Только не на того нарвались!»
   Они бежал и бежал в ту сторону, где закатывалось солнце, обжигая
   горизонт пожаром. Санька был уверен, что догонит светило до того, как
   оно исчезнет, и ему откроется иной светлый мир, где для него будет место.
   На него восторженно смотрят девушки. Все они очень красивые и в ярких
   куртках. Каждая из них мечтает, чтобы именно ее он поманил пальцем.
   Санька надолго задумывается. А потом машет обеими руками: идите все ко
   мне!
Эдуард Филь[ 29.03.2020 ]
   3 Автор: НИКОЛАЙ ЗУБЕЦ - Бросить курить
   
   
   Отец пробовал бросать курить постепенно, но не получалось. Старался
   отвлекаться мятными конфетками. Мучился и срывался. Он был настоящим
   курильщиком – сам даже табак выращивал. Когда начал курить, не знаю -
   человек войну прошёл, тогда некурящих, наверно, почти и не было. Но
   однажды собрал силы духа и бросил резко.
   
   Мне не очень удобно про это писать, тем более морализировать и поучать
   – ведь я некурящий, вообще не курил никогда. Ну, в школе баловались
   для показухи ментоловыми сигаретками. Как-то с другом купили по
   настоящей гаванской сигаре – хотели по высшему разряду насладиться,
   ведь образ преуспевающего человека обычно рисовался с сигарой в зубах.
   Какой там у него, у дяди Сэма, например, моральный облик, кого
   эксплуатирует, кому войной грозит – вопрос другой, но что он явно
   наслаждается, держа в зубах сигару, было видно на любой картинке. Это
   же скрытая реклама курения, побочный эффект политической пропаганды.
   Так вот, купили в главном табачном магазине сигары, пришли в лучший
   парк города, уселись на главной аллее, на удобной лавочке, посмаковали
   вкус ещё незажжённых тугих скруток из экзотических заокеанских
   листьев. Вкус и запах, правда, очень напомнили обычные табачные листья,
   которые отец раскладывал сушить на газетах. Но мы предвкушали! И так
   закашлялись, так поперхнулись дымом, так стало муторно, что больше я
   ни-ни. Дружок, правда, курит и сейчас, а мне вполне хватило ударного
   тест-драйва.
   
   А, вот, брат пробовал бросать куренье многократно и всегда именно резко.
   Постепенность – не его стиль. Вообще это был сгусток воли и
   решительности. Что задумывал, всегда выполнял, как бы ни было трудно.
   Решил – сделал! Крепок был духом и телом – первые разряды по
   плаванью, боксу и фехтованию. Легко ходил на руках. С курением, вот,
   никак не получалось завязать. Один раз он год почти держался, но…
   Попытки отчаянные были, драматические даже, а часто и забавные.
   
   Вот эпизод один. Тогда он в Курске жил, в Воронеж приезжал частенько, а
   я к нему мотался и на мотоцикле. Летом было дело. Мы с женой с юга
   вернулись. У неё отпуск кончился, а у меня ещё оставался. Уехал с другом
   на природу с палаткой. Через пару дней друга там оставил, а сам
   примчался на мотоцикле в Воронеж подкупить продуктов. Домой просто
   для порядка заскочил. Глядь - а там братишка мой любимый! Внезапно
   появился, тогда это легко получалось - ещё кукурузники летали на
   местных линиях. Он рассчитывал со мной пару деньков провести, на
   мотоцикле покататься, а я вроде как с другом завязан. Друга домой
   вернуть – неудобно, конечно. Зову брата присоединиться к нам, думаю,
   палатка вполне троих вместит. Однако чувствую, что вряд ли согласится,
   на одном месте сидеть он совсем не охотник, да и приятеля моего
   недолюбливал. Но что ещё могу предложить?
   
   А брат предложением заинтересовался. Уточнил, нет ли там поблизости
   магазинов, и, узнав, что нет, к моей радости, согласился. Задумал он
   бросить курить – вот, в чём дело. Самые трудные первые дни с нами на
   природе перебьётся, а там легче вроде дело пойдёт. Отлично! Собрался
   быстро, но бутылочку портвейна захватить успел.
   
   Прекрасно всё! Вот, мы уже на месте. Общаемся втроём и весело, и
   дружески. Вода в реке прохладновата – начало сентября. Но не беда, зато
   безлюдье полное, почти как летом солнце, приволье настоящее. А первый
   вечерок вообще отличный вышел. Костёр большущий развели и под
   лиловым небом купаемся в ночной реке, пьём мятный чай с портвейном, а
   прямо из Америки через транзистор Уиллис Коновер нас услаждает джазом.
   Брат был в ударе – рассказывал истории, читал стихи и даже в отблесках
   костра подпел разок транзистору. В палатке улеглись вполне комфортно,
   над анекдотами хохочем.
   
   Неплохо начался и следующий день. Опять купались, по лесу гуляли.
   Грибов набрали, жарили. Но, вот, под вечер братец стал сникать. Понятно
   всё, что происходит с ним, но так противно слушать, как нудно милый
   братец спорит с моим другом – и надо же, на исторические темы, дурацкая
   дискуссия всё про царей каких-то. А тут ещё беда – на другом берегу,
   прямо напротив нашей палатки, где пустой пляж уже закрытой турбазы,
   вдруг на полную врубают музыку. Большущий динамик прицельно
   направлен на нашу палатку. Мы в эпицентре шлягеров всяких, они, я
   вижу, брата жутко раздражают. Особенно Лесной олень, которого почаще
   повторяли:
   
   Умчи меня, олень,
   В свою страну оленью.
   
   Меня удивляет, но почти не трогает это мощный концерт в безлюдной
   местности, а брат заводится и не то в шутку, не то всерьёз предлагает
   разбить их динамик.
   
   - Да что ты, братец!
   
   Но эти децибелы внезапно нарушили нашу изолированность, обесценили
   её и лишили задуманного лечебного действия:
   
   - А можно там курево купить?
   - Да нет там ничего и никого. Только сторож дурачится с музыкой.
   - Есть тут работающие турбазы?
   - Братишка, не сдавайся, пожалуйста!
   - Ты не понимаешь!
   
   Большая, круглогодично действующая база была как раз на нашем берегу,
   но вдалеке. Уговорил. Но это же капитуляция! Хмуро бредём по тропинке,
   а над нами, продираясь сквозь ветви кустов и деревьев, незримо реет
   белый флаг. Вот и турбазный ларёк. Продавщица как раз вешает замок на
   дверь, рядом стоят Жигули - муж собирается везти домой. Упрашиваем
   продать сигарет – она даже не отвечает. Облом.
   
   Пытаемся хоть одну сигаретку сшибить у отдыхающих, но только двое
   встретились, оба некурящие. Полный облом.
   
   Возвращаемся по берегу тоскливо. Никто даже не принял позорную нашу
   капитуляцию. По усмотрению теперь противник будет поступать! Небо в
   тучах. Хочу братишку я отвлечь, встряхнуть, но лишь на колкости всё
   нарываюсь. Плохо ему, лицо посерело.
   
   Пока мы ходили, друг ужин приготовил, турбазное радио молчит, слава
   богу. Только поели, стал дождик накрапывать.
   
   Сидим в палатке, слушаем стук капель. Не промокнет ничего – я всегда
   палатку накрываю полиэтиленом, закрепляю края прищепками. Рановато
   ещё спать. Брат мается. И тут, перекрывая шелест дождя, с удвоенной
   громкостью загрохотало радиовещание:
   
   Умчи меня туда, лесной олень!
   
   Братишка перекривился: «Ну, не могу этого выносить!»
   А динамик орёт:
   
   Со мной лесной олень
   По моему хотенью…
   
   Спасать надо брата! Хоть как-то хочу ему помочь. Разделся, под дождём
   вытащил из мотоцикла плоскогубцы, речку переплыл, как диверсант,
   нашёл провод, идущий по кустам вдоль тропинки к турбазе, и перекусил.
   Даже для надёжности пару метров отхватил и выкинул подальше.
   
   Вернулся, а там уже не до оленя лесного – жаркая склока опять про царей,
   но уже на грани личных оскорблений. Еле унял распоясавшегося братца.
   Транзистор включил – хоть известиями какими отвлечь. Но только треск
   оттуда – началась гроза, дождик в ливень переходит.
   
   Улеглись спать. Уютно в сухой палатке во время дождя! Сейчас бы снова
   анекдотами заняться, забавные истории неспешно рассказать. Но брат
   ворочается всё, вздыхает. Спросил, далеко ли отсюда до дома. Далековато,
   километров пятьдесят.
   
   - Утром отвезёшь?
   - Отвезу, конечно. Спи!
   
   Лежим молча, грозу слушаем. Молнии блещут сквозь палатку, громы
   грохочут. Когда показалось, что все заснули, брат вдруг вскочил и просто
   взмолился:
   
   - Я уж не спрашиваю, любишь ли ты меня, но если хоть капельку
   уважаешь, отвези!
   - Отвезу же. Что с тобой?
   - Прямо сейчас! У меня там полпачки осталось.
   - Уж за полночь. С ума сошёл! Смотри, как льёт!
   - Умоляю! А то – пешком пойду.
   
   Таким раздавленным я никогда не видал своего старшего брата. Всегда он
   был логичен и рационален, а тут – просто истерика. Так жалко его стало!
   
   - Одевайся.
   
   Друг отвернулся к стенке и с головой укрылся одеялом, ему-то за что
   достаётся такое наблюдать! Под ливнем завожу мотоцикл.
   
   И мчит меня олень
   По моему хотенью…
   
   Сквозь завесу дождя, в которой напрочь теряется луч фары, по раскисшим
   тропинкам, по просекам лесным.
   
   Где сосны рвутся в небо,
   Где быль живет и небыль,
   Он мчит меня туда, лесной олень.
   
   Под ливнем на мотоцикле – это, как в проруби студёной плескаться. Дома
   я сразу в горячую ванну нацелился, а братишка прямо в мокрой одежде
   ринулся к начатой пачке и жадно затягивался с очень виноватым видом,
   стараясь прятать глаза.
   
   А вот ещё эпизод. Уже брат жил во Владивостоке, куда так просто не
   съездишь, но у меня туда командировка получилась. Утром встаю, а брат с
   женой уже на кухне, вид у него торжественный, изрекает:
   
   - Ты присутствуешь при историческом моменте – я бросаю курить!
   
   Сразу Лесной олень на ум пришёл, и выраженье моего лица, наверно, это
   показало, но брат невозмутимо:
   
   - Зря ты морщишься. Это твёрдое решение.
   
   Обычно он курил, что покрепче – Беломор, Приму, - а здесь распечатывает
   пачку каких-то дорогих сигарет и ритуально, неспешно выкуривает одну.
   Мы с его женой наблюдаем, но она как-то отрешённо к этому действу
   относится, без энтузиазма. Открыла форточку, я думал для проветривания,
   но брат сразу прикрыл и ещё одну сигарету быстро выкурил, потом даже
   третью начал, но, не докурив, скомкал красивую пачку, и картинно
   вышвырнул в форточку:
   
   - Всё! Запомни этот день.
   
   Да, день у меня выдался насыщенный, выступал на конференции. Вечером
   снова на кухне встречаемся. Дело было зимой, и брат со вкусом готовил
   согревающий глинтвейн, стихи читал, боролись мы, дурачились, пели,
   много смеха. И вдруг сникает он и неожиданно:
   
   - Попробуем найти те сигареты?
   
   Дааа… Опять белый флаг! Зима, мело весь день нещадно, с седьмого этажа
   летела пачка, а дом ведь на семи ветрах на сопке примостился. Однако же,
   пошли, обшарили периметр. Время позднее, магазины, конечно, закрыты,
   да их и нет поблизости. Киосков никаких тогда ещё не знали. И у
   прохожих не сшибить – их тоже нет, нет даже улицы нормальной – здесь
   хаотично все дома раскиданы на сопке. Опять нет шансов никаких найти
   нам курево.
   
   Домой вернулись. Брат не успокоился, берёт пакет, и мы идём искать
   бычки – недокуренные сигареты. На лифте методично объезжаем все
   этажи и рыщем. Находим что-то, но не на каждом этаже. Соседние
   подъезды обошли – благо тогда они ещё никак не запирались. Кулёк
   наполнили почти.
   
   Опять мы на кухне. Брат со знанием дела крутит «козью ножку» из газеты
   и набивает её табаком из окурочков. К моему удивлению жена взирает на
   это спокойно. «Козья ножка» изрядной получилась. Раскуривается с
   жадностью, и постепенно к брату возвращается так неожиданно
   испарившаяся умиротворённость, исчезает нехарактерная суетливость,
   опять спокоен он, великодушен, и даже вновь его любимые стихи звучат.
   
   А утром жена отправляется купить сигареты. Опять ритуальное куренье,
   опять открывается форточка, жена уговаривает не выбрасывать, а просто
   спрятать подальше. Но пачка всё же вылетает из окна, он твёрдо верит в
   перелом крутой.
   
   Нужно ли говорить, что вечером опять по этажам с кулёчком ездили?
   
   И мчит меня олень
   В свою страну оленью.
Эдуард Филь[ 31.03.2020 ]
   4 Владислав Терентьев
   
   В ста километрах от любви
   (Отрывок)
   -1-
    Свадьба намечалась на пятницу, чтобы погулять, как говорится, от всей
   души. Договорились отмечать в местной столовой, там и места побольше, и
   вообще… Солидно.
    Роза Борисовна – мать невесты, этакая пышная, грудастая, активная
   женщина
   с брёвновидными ногами, висячим животом, растрёпанными прядями волос
   и большой круглой задницей, какие частенько встречаются у столовских
   поварих, детсадовских воспитательниц или властных управдомов, целый
   день носилась туда-сюда, как ошпаренная, с кем-то о чём-то торопливо
   договариваясь.
   И от этой беготни лоб её вечно был мокрым. Она постоянно доставала всё
   везде по блату.
    Вот и сейчас, утрясая организационные моменты, Роза Борисовна
   рыскала по всем своим знакомым, озадачивая их, и хрипела при
   разговоре, как задушенный ''строгим'' ошейником бульдог, вытирая при
   этом текущий пот со лба клетчатым скомканным носовым платком.
    Её дамская сумка была похожа на мячик. Она была набита всем, чем
   можно, раздута в разные стороны, и гуляла по всей Розе Борисовне, то,
   вдруг случайно оказываясь под мышкой, то, быстро перемещаясь из одной
   руки женщины в другую. Иногда её ставили на пол, а после
   кратковременной беседы внезапно забывали. Прямо игра в регби без
   противника. А когда визгливо, как свинья, звонил телефон, то Роза
   Борисовна спешно пыталась открыть её, чтобы достать трубку.
    В этот самый момент сумка вырывалась из её пухлых пальцев, словно
   малое непослушное капризное дитятко, а всё её содержимое в миг
   разлеталось по полу в разные стороны. Вся эта картина казалась со
   стороны забавной и смешной, но только не для её мужа Анатолия
   Кузьмича. Вот кому было сейчас не до смеха. Он, как нитка за иголкой,
   покорно мотался всюду за своей супругой, угрюмо свесив голову. Весь его
   худосочный тоскливый вид указывал на то, что он не мог ни в чём
   перечить жене. Особенно его выдавали брюки. Ни ног, ни задницы в них
   практически не было заметно. Штаны шагали, как бы сами по себе, неся
   покорное безропотное худосочное тело Кузьмича.
    Всякий раз, когда у Розы Борисовны падала сумка на пол, а её
   содержимое разлеталось с шумом в разные стороны, Кузьмич, как
   покорный слуга, присев на корточки, принимался срочно всё собирать, но
   женщине было не до него. Она занималась подготовкой к свадьбе
   единственной дочери. И дело это было куда важнее, чем какая-то там
   сумка вместе со всем её содержимым.
    Роза Борисовна то и дело торопила мужа, не глядя в его сторону. Тот
   уныло и безропотно следовал за ней, отвечая на все её вопросы тихим
   голосом.
    -Толик, где мой телефон?
    -В сумке.
    -Толик, где моя сумка?
    -У тебя под мышкой.
    -Толик, ты меня в гроб вгонишь!
    Толик вздохнул.
    -Толик, ты заправил машину? Нам ещё к Себелёвым ехать!
    -Нет ещё.
    -Толик, почему ты до сих пор не заправил машину? Ты меня с ума
   сведёшь! Ой, что-то мне не хорошо, где мои таблетки?
    -В сумке.
    Весь этот бесконечный диалог продолжался уже полдня, и Кузьмич то и
   дело останавливался, чтобы перевести дыхание. Но его пышущая энергией
   жена Роза Борисовна не давала и минуты для перекура. Иногда Кузьмичу
   казалось, что он вот-вот упадёт и сдохнет. Он старался успокоить себя
   лишь мыслями о том, что именно так живут многие, не только он один, но у
   него это плохо получалось.
    Поэтому он продолжал безропотно топать вслед за своей супругой,
   покорно опустив голову вниз, отвечая на все её бесконечные вопросы.
   Дело шло к ночи.
    Наконец все нюансы были оговорены, и машина Кузьмича, зловеще
   шаря фарами по неосвещённым переулкам, возвращалась домой. Роза
   Борисовна дремала на заднем сиденье. До Кузьмича доносилось её мерное
   похрапывание.
   Он потянулся к ручке радиоприёмника, но в последний момент отдёрнул
   руку, подумав, что храп куда лучше её болтовни. Машина въехала в узкий
   дворик, осветив своими огнями старую беседку, детские качели, возле
   которых стояло две пустых пивных бутылки, и плавно остановилась возле
   крайнего подъезда.
    Роза Борисовна закряхтела, как бегемот, и открыла глаза. Кузьмич
   вышел из машины, не дожидаясь её, и направился к багажнику. Скрипнула
   крышка, и он начал доставать плотно набитые свёртки и сумки. Их
   набралось около десятка.
    Сонная Роза Борисовна кое-как выбралась с заднего сиденья, и,
   хлопнув дверцей, зевая, направилась к подъезду. Кузьмич принялся
   таскать поклажу. Жили они в пятиэтажке, на четвёртом этаже, поэтому
   Кузьмичу пришлось сделать несколько заходов. Вконец измотавшись, он
   сел в машину и хотел поехать в гараж, как вдруг зычный голос Розы
   Борисовны донёсся с их балкона:
    -Толик, захвати из погреба две… нет, лучше три банки огурцов, четыре
   банки помидоров и салаты в маленьких баночках не забудь! Штук пять-
   шесть!
    Балконная дверь хлопнула и закрылась. Кузьмич посмотрел с досадой
   вслед удаляющейся в глубь комнаты фигуры Розы Борисовны, нервно
   сплюнул прямо на асфальт и дал полный газ.
    Ночью ему снились какие-то кошмары, а под утро и вовсе привиделось,
   что он снова женится на Розе Борисовне. Та вся в белом, с фатой на
   голове, сидела, улыбаясь гостям и родственникам, а те орали во всё горло:
   «Горько! Горько!»
    Только Кузьмич находился почему-то не рядом с невестой, а на другом
   конце длинного стола. И в тот момент, когда Роза Борисовна стала
   тянуться к нему через весь стол с протянутыми руками, жаждя всем
   сердцем и пышным телом долгожданного поцелуя, Кузьмич с полной
   рюмкой водки в руке с перепугу вдруг попятился от неё и упал навзничь,
   опрокинув под собой стул. Все гости захохотали, как табун жеребцов. Их
   розовощёкие упитанные сальные лица расплылись и стали ещё шире, а вся
   водка из рюмки Кузьмича пролилась на его костюм и рубашку. Кузьмич, не
   перенеся такого позора, вскрикнул и проснулся.
    Рядом с ним заворочалась спящая Роза Борисовна. Кузьмич с
   ужасающим видом посмотрел на неё, поняв, что это был сон, отряхнул
   свою сухую грудь, убеждаясь, в том, что всё это ему действительно лишь
   приснилось, и поднялся
   с постели. Он долго шарил под кроватью в надежде извлечь оттуда свой
   второй тапок, каким-то образом оказавшийся там, но в этот момент Роза
   Борисовна снова заворочалась, и Кузьмич, вздохнув, отправился на кухню
   в одном тапке. Потом он решил снять и его. Пол был холодный, из
   открытой настежь форточки сильно дуло. Тонкая тюлевая занавеска
   ходила ходуном. Кузьмич посмотрел в окно. На улице было пасмурно и
   неприветливо. Мимо неслись угрюмые стаи туч, походившие на каких-то
   нелепых сказочных персонажей. Они спешили в свой мир, куда не ступала
   ни одна нога человека, откуда, казалось, не выбраться никому. Кузьмич
   устало вздохнул и отошёл от окна.
    Ему хотелось в этот момент превратиться в одну из них, умчавшись в тот
   самый сказочный небесный мир. Но это было желанием, увы,
   неисполнимым.
    Другое желание было куда реальнее: уйти в свой гараж, где можно
   было всегда чувствовать себя полноценным мужчиной, общаясь с
   соседями, слушая их разговоры о проблемах с машинами, думая при этом,
   как сильно он завидует им. Ведь они могут там позволить себе
   расслабиться, приняв на грудь изрядную дозу, забыв на время о жёнах,
   семьях, потравить анекдоты, договориться о бане, рыбалке и о чём-то там
   ещё таком недосягаемом Кузьмичу. Ведь вся его жизнь– это сплошная
   проза, вернее не проза, а Роза с её неистребимыми проблемами,
   домашними заботами, суматохой и нескончаемой болтовнёй. Где уж тут ему
   расслабиться, а уж тем более пропустить рюмаху? Роза не терпела даже
   запаха!
    Но всё равно в гараже ему было хорошо и спокойно. Кузьмич почесал
   лысый затылок. Его мечты прервала Роза Борисовна, появившаяся
   внезапно на кухне. Она снова начала строчить, как пулемёт, на тему
   намечающейся свадьбы. Видя, что её не слушают, она начала теребить
   мужа, чтобы тот немедленно ехал к её сестре и договорился с ней помочь
   деньгами на свадьбу. Вообще-то деньги у Розы Борисовны были, но она
   хотела подстраховаться, мало ли, что!
   Да и озадачить хоть чем-нибудь пассивного Кузьмича было просто
   необходимо.
    -Толик! Ты слышишь меня? Попроси у неё тысяч пятнадцать-двадцать.­
   Скажи… Толик, ты слышишь меня?
    -Да, слышу! – безразличным голосом ответил Кузьмич.
    -Это кошмар! Ты меня в могилу сведёшь. У нас свадьба через неделю, а
   ещё ничего не готово! А он так спокойно мне говорит: «Я слышу!» Почему
   всё везде лежит на моих плечах? Я кручусь, как белка в колесе, а ему хоть
   бы что! Дочь единственная замуж выходит, а ему хоть кол на голове теши!
   Кстати, Толик, она опять сегодня не ночевала дома. Ты, как её отец,
   должен повлиять на неё. Ты слышишь?
    -Да, слышу.
    -Толик! Ты должен ей сказать, что, несмотря на то, что через неделю
   она выйдет замуж, ночевать до свадьбы следует только дома, а не у
   жениха! Ты понял меня? Что это за нравы такие пошли? Ночуем, где хотим,
   приходим домой, когда захотим! Ты обязательно должен поговорить с
   дочерью! Ты слышишь? От неё частенько стало пахнуть алкоголем, ты
   слышишь меня?
    -Да, слышу.
    -Толик! Ну, что ты заладил, слышу, слышу!.. Собирайся! А то опять не
   успеешь, как в прошлый раз! Ада опять уедет куда-нибудь, а её
   благоверный, как всегда смотается в это время на футбол, и ты будешь
   опять до ночи ждать их обоих у подъезда. Ты уже завтракал?
    «Нет ещё, и даже не умывался!» – хотел ответить Кузьмич, но не успел.
    -Ничего страшного, позавтракаешь там! – опередила его Роза
   Борисовна. – Давай, собирайся и езжай! Толик, так надо! Не делай
   угрюмое лицо. Я просто смертельно устала от этой суеты, и мне так
   хочется отдохнуть. Езжай, Толик!
    Она повернулась и вышла из кухни, не обращая никакого внимания на
   мужа.
   Кузьмич стоял с озябшими босыми ногами посреди кухни, расстроенный и
   вконец озадаченный. Ему чертовски не хотелось ехать ни к каким сёстрам
   и братьям, тёщам и сватьям. Он устал от бесконечного бега с
   препятствиями, от этой несносной эстафеты, в которой даже в случае
   полной победы, наивысшей наградой будет являться тарелка вчерашнего
   супа. И это в то время, когда на работе его все уважают, и даже ценят за
   его усердие и трудолюбие. Кузьмич посмотрел вслед удаляющейся
   задницы Розы Борисовны и подумал:
    «А ведь когда-то они были студентами одного института, учились на
   одном курсе, а по окончании долгое время работали вместе в одном
   смешном НИИ. Роза тогда была чертовски хороша. Все мужчины
   сворачивали головы в её сторону. Ведь такую, как она, невозможно было
   не заметить. Она всегда и везде любила быть на высоте. А что же сейчас?
   Ничего! Толстый зад, бесформенные ноги, отвисший живот, хриплая
   одышка астматика и всё то же неискоренимое,
   а главное, никому уже не нужное стремление вперёд! В бездну!
   А зачем всё это? Ушла из НИИ на руководящую должность в ОРСе,
   обзавелась связями, будто ракушками обросла, и всё, чего удалось
   добиться. Кто я сейчас для неё? Слуга? Муж? Любовник? Отец ребёнка?
   Пожалуй, уже никто. Вот и сейчас она с равнодушным видом, напевая себе
   под нос, направилась в ванную комнату, откуда уже через минуту
   послышатся всплески воды, а чуть позже её громкий зычный голос запоёт
   свой любимый романс:
   
   «Ты знаешь, мой друг,
   Прекрасные сумерки выдались!
   Давай помолчим,
   К чему нарушать нам покой?..
    Мы после разлук
    С тобою так долго не виделись,
    Давай помолчим,
    Любуясь ночною рекой…
   Забыто давно
   Всё то, что нам видеть не хочется,
   Лишь светит луна
   На берег песчаный седой.
    Твои заодно
    Обиды с моим одиночеством
    Сплела тишина
    В венок нашей жизни простой…»
   
    И всё повторится сначала. Этот новый день, несущий с собой лишь
   мерзкое гнусное удушье стен, эти поездки неизвестно куда и неизвестно
   зачем, эти хлопоты и заботы, эта нескончаемая эстафета, на которой ему,
   Анатолию Кузьмичу, давно уже нет ни почётного призового места, ни
   утешительного приза проигравшему. Какая всё-таки сука, эта самая
   жизнь!»
    С этими мыслями он вышел из комнаты и стал собираться в дорогу.
   Ехать до Ады Борисовны, сестры жены, было не много, не мало – часа
   полтора на его «Жигулёнке». Она жила в пригороде с мужем Иннокентием
   и сыном Мариком.
   Он был в семье поздним избалованным ребёнком, несмотря на то, что Ада
   была старшей сестрой Розы и вышла замуж за Иннокентия двумя годами
   раньше. Поэтому их дети были ровесниками. Невзирая на частые уговоры
   родителей обеих сторон, общались дети между собой редко, виделись
   только тогда, когда
   в праздники собирались по-родственному на семейные посиделки. Потом
   им обоим стало по шестнадцать лет, они и вовсе забыли друг о друге.
   Каждый был занят своими интересами.
    Марик любил точные науки, играл в шахматы с весьма солидными
   людьми и готовился заочно к поступлению в аспирантуру. В планы
   Полины, дочери Розы Борисовны и Кузьмича, поступление в ВУЗ
   совершенно не входило.
    Она тщетно скрывала от своих родителей данный факт, в надежде на то,
   что ей (такой недалёкой), встретится однажды прекрасный принц на
   шикарном белом «Мерседесе».
    Он непременно оценит всю её красоту и ''умище'', женится на ней и
   решит
   в дальнейшем буквально все её глобальные проблемы. Таким принцем по
   её мнению оказался Виктор, будущий муж, за которым, как ей казалось,
   она будет, как за каменной стеной. Он и постарше, и маме нравится.
    Виктор жил отдельно от своих родителей, которых навещал крайне
   редко,
   и не считал нужным вводить во всяческие подробности своей жизни. Он
   имел вполне приличную работу, должность и заработок, дорогой
   автомобиль и статус в обществе. Его часто приглашали на различные
   вечеринки и встречи, где было много народу, но куда он никогда не брал с
   собой будущую невесту.
    Тем не менее Виктор уделял Полине, по его мнению, достаточно
   внимания, одаривая подарками, от которых у Полины подпрыгивало нутро,
   водя девушку по кафе и ресторанам, крупным магазинам и галереям.
    С Розой Борисовной и Кузьмичом он общался неохотно, чувствуя их
   низкое, так сказать ''крестьянское'' происхождение. Но Роза Борисовна ни
   о чём таком не догадывалась и всегда суетилась, не находя себе места в
   тот момент, когда Виктор появлялся в их доме. Она была двумя руками за
   то, чтобы он стал её зятем, а потому сразу же начинала трепетать перед
   ним, не зная, как и чем ублажить. Кузьмич в эти моменты либо
   отсутствовал, либо Роза Борисовна озадачивала его всяческими
   домашними делами, а то и попросту наказывала сидеть в своей комнате и
   не высовывать нос, что он и делал. В душе ему было жаль свою дочь. Он
   чувствовал, что её ждёт та же участь, что и его, когда он женился на Розе.
   Как считал сам Виктор, Полина, конечно же, была не достойна такого
   жениха, как он, но её юная натура и девичья красота – нелепая помесь
   глупости, наивности и доверчивости своему близкому человеку,
   наталкивали на мысли о том, что как раз именно она сможет дать ему
   одновременно свободу и независимость, к тому же сумеет стать верной
   женой и матерью их общим детям, которые когда-нибудь, да и появятся.
   Поэтому он решил с самого начала не приобщать будущую супругу к
   светским вечеринкам, а лишь ограничивался дорогими подарками,
   походами в рестораны и поездками в ближнее зарубежье
   к морю.
   
   
   Продолжение
    https://www.proza.ru/2013/08/02/1744
Эдуард Филь[ 31.03.2020 ]
   5 Владислав Терентьев
   
    Там, где прячется юность
   (отрывок)
   — 1 —
   
   Вот и ещё одна осень. Заканчивается бабье лето. Октябрь… Ветер гонит
   вихрем опавшую листву, солнце хитрым лучом манит за горизонт, скрывая
   свой истинный, холодный нрав. На аллеях парков и скверов дымят костры.
   Воздух пропитан лёгкой осенней влагой и тишиной. Всё вокруг замерло в
   ожидании чего-то нового, до сих пор неизведанного. Даже люди
   становятся в этот момент совсем другие, какие-то более задумчивые и
   благосклонные. Почему-то именно в эту пору душа наполняется избытком
   тоски по родным местам, куда он, Борис, когда-то приезжал отдохнуть и
   развеяться, встречался с теми, кто был для него бесконечно близок и
   дорог; куда вот уже двадцать лет не показывал носа, оставив там своих до
   боли родных и близких ему людей, зная то, что встреча с некоторыми уже
   никогда не состоится. Но воспоминания о светлых добрых днях,
   проведённых в тех местах, мысли о неповторимости тех ушедших
   мгновений, не давали ему покоя, нагоняя слезу.
   — Неужели невозможно вернуть всё это?.. — думал он. — Вот и сейчас,
   когда я сижу в салоне несущегося по пыльной дороге автобуса, я
   отчётливо понимаю, что мой дальний город детства уже не встретит меня
   так, как встречал раньше, не подмигнёт светофором мне вослед, не
   вдохнёт в мою истосковавшуюся душу тот запах юности — нескончаемое и
   бесшабашное чувство вечной свободы и беспечности. Но всё же я снова
   еду туда, в те места, пройдясь по которым, смогу мысленно перенестись в
   прошлое, такое необитаемое, как дальний берег той маленькой речушки, в
   которой когда-то купался, удил рыбу. Тот берег, по которому ходил
   босиком, сбивая о камни ноги; берег, где жёг вечерами костры, пёк
   картошку, ощущая всю прелесть местного колорита.
   Борис переключил свои мысли на другие.
   — Боже, как душно, этот автобус сведёт меня с ума, когда же будет
   остановка? — думалось ему, и от этой мысли у него сосало где-то под
   ложечкой. Спина и ноги медленно затекали, несносно хотелось пить. Он
   посмотрел в окно на несущиеся мимо деревья, кусты и овраги, усыпанные
   пёстрой опавшей листвой.
   — Надо же, октябрь, а так тепло, красиво и мягко вокруг, будто сама
   природа знает о том, что я еду в родные места! Вот и Андросовка, значит я
   на полпути, ещё немного, и всё повторится! Юность снова вернётся ко мне,
   чтобы увидеть, каким я стал, ведь мы не встречались с ней с тех самых
   пор, как она покинула меня, — снова подумал он, заметив, что автобус
   въехал в небольшой посёлок и, сбавив скорость, остановился на
   автостанции. Двигатель заглох, в салоне сразу стало тихо, все пассажиры
   заёрзали, а водитель неохотно объявил:
   — Стоянка десять минут!
   — Ему наверно тоже хочется скорее покинуть этот душный тесный салон,
   чтобы открыть бутылочку прохладного пива, сесть на огромные валуны
   где-нибудь на берегу вместе со мной, послушать, как прекрасна местная
   тишина, вдохнуть этот ароматный воздух Поволжья, увидеть всплески
   волны и игру молодых мальков у самого берега, но он не может этого
   сделать, и от этого хмурится, завидуя мне, — подумалось Борису, — кстати
   сейчас действительно не мешало бы выпить бутылочку пива, — и он начал
   пробираться сквозь тесный проход душного салона автобуса на волю.
   Пиво оказалось тёплым и не удовлетворило его, но он удивился местному
   сервису. Для такого убогого местечка, здесь было довольно-таки неплохо,
   чистенько и уютно.
   Неподалёку от киоска, где Борис покупал пиво, стояла женщина с
   тележкой в руках, на которой стояла сумка из пропилена, с какими ездят
   торгаши на базар. Она была открыта и издавала по всей округе
   аппетитный запах. Это были пирожки с капустой или с картошкой, такие
   большие и румяные, какие пекут хозяюшки в деревнях. Под самогоночку —
   самое то!..
   Борису вдруг нестерпимо захотелось съесть содержимое сумки, и он
   поспешно направился в её сторону. Тут же налетело пол автобуса,
   ехавших с ним попутчиков, кто с детишками, кто парами, а кто просто сам
   по себе, и от тёткиных пирожков буквально за пять минут ничего не
   осталось.
   Мужики перекурили возле автобуса. Не спеша все снова вошли в душный
   салон, и он моментально наполнился ароматом. Водитель закрыл дверь.
   Сам он почему-то был без пирожков, оглядел с прищуром салон,
   высматривая, все ли на месте, потом уселся за руль. Двигатель снова
   грозно зарычал, и автобус плавно и медленно тронулся. Зашуршали
   пакеты, довольные пассажиры, мирно сидя на своих местах, ели и
   запивали, кто чем.
   Борис сидел и думал о бедном голодном водителе, которому не досталось
   тёткиных домашних пирожков. Почему-то вдруг стало его жалко, и
   хотелось встать, подойти к нему и тихо предложить свой последний
   оставшийся, но потом Борис подумал, что водитель видимо просто не
   собирался их покупать у тётки, а уж если и захотел, то непременно купил
   бы. Лицо его было строгим и решительным, с глубокими морщинами у глаз,
   а сам он, такой бывалый, гордый и непоколебимый, с крепкими
   натруженными руками, в кожаной потёртой кепке «восьмиклинке», внушал
   некую уверенность в своём нелёгком труде.
   Борис мысленно рассмеялся над собой, но внешне старался не подать
   вида. Отвернувшись в окно, он всё-таки не сдержал улыбку. Ему было
   хорошо и необычайно спокойно на душе, впервые за много лет. Именно
   так, как бывало раньше, давным-давно…
   Сидя в кресле автобуса, глядя вдаль сквозь пыльное стекло, он постепенно
   уносился всё дальше и дальше, придорожные столбы аккуратно
   отсчитывали положенные километры, и с каждым из них желание Бориса
   добраться до места нарастало всё сильнее и сильнее. Незаметно для себя
   он задремал.
   
   Продолжение
   https://www.proza.ru/2013/08/02/1766
Эдуард Филь[ 31.03.2020 ]
   6 Olga O'Neil
   
   New York. Обещание любви
   
   Свинг - разновидность оркестрового джаза, а также танец, появившийся в
   поздние 20-40-е годы прошлого столетия. "Эпоха свинга" - легкого и
   непринуждённого, воздушного и многообещающе кокетливого. Хочется
   вернуться во время, в которое ты опоздал родиться, укутаться в голос
   Билли Холидэй и Фрэнка Синатры. "Осень в Нью-Йорке" обволакивает и
   рождает в душе светлую грусть, радугой отражаясь в слезе, застывшей на
   кончике ресниц. Современный Нью-Йорк сохранил привкус тех лет. Этот
   город вообще склонен к ностальгии.
   
   Клуб "Swing 46" - джазовый островок в центре Манхэттeна. Он расположен
   на 46-й улице между 8-й и 9-й aвеню. Красный бархат драпировок,
   полумрак и шарм послевоенных лет, cцена, ждущая музыкантов, и паркет,
   притихший в предвкушении летящих пар. Вечер неспешно растекается по
   улицам Нью-Йорка. Наступает время, когда совершенно неожиданно ты
   можешь оказаться затерянным в прошлом.
   Устраиваюсь поуютнее за барной стойкой, получаю в ответ белозубую
   улыбку бармена и вопрос: "Как всегда? С лаймом?" - это относительно
   джина с тоником. Джейк - так зовут симпатичного паренька, работающего
   здесь недавно. Он недавно приехал из Калифорнии, a влияние шумного
   Нью-Йорка дало о себе знать: "Джейк, у тебя уже нью-йоркский акцент, a
   ты здесь всего два месяца…" Смеётся в ответ. Туристы в “Большом яблоке”
   - это особая категория, но они очень гармонично вливаются в настроение
   вечера. Соседи слева приехали из Чикаго. "Как вы нашли это музыкальное
   пристанище?" - "Случайно… но, кажется, угадали..." К концу вечера стало
   ясно, что будут обиды, если не соберусь в гости к чикагским, вновь
   приобретённым друзьям. Соседи справа - из Швейцарии. Пройдя пешком
   пол-Манхэттeна, они с воодушевлением поглощали десерт, запивая его
   красным "Merlot". "Мы завтра улетаем в Монреаль. Поехали с нами!"
   Почему бы и нет, если бы не работа... Пара из Лондона - немного
   чопорная, но улыбающаяся, средних лет дама с явными африканскими
   корнями и её спутник, похожий на важного лорда.
   
   Мир сузился до размеров клуба и взорвался ожиданием чуда. На сцене
   неспешно рассаживались музыканты, такие же колоритные, как и музыка,
   которую они извлекут из своих саксофонов и скрипок. Хозяин заведения
   по имени Джон раздаривал гостям хорошее настроение, как конфетти.
   Подлетев ко мне, выудил практически ниоткуда тарелку с ароматным
   стeйком и радостно сообщил: " Сам приготовил. Только что. Для тебя!!"
   Странно, всегда думала, что женщинам принято дарить цветы, но
   физиономия Джона излучала такую радость, что я решила – стeйк, в конце
   концов, тоже не самый плохой подарок...
   
   Музыка... всё накрыла волной музыка... Она плыла над головами и
   отражалась искорками в бокалах. "Autumn in New York"... и забывалось,
   что на улице зима… и что снежные хлопья к утру опять укроют улицы… и
   что своя личная боль, глубоко засевшая и холодящая кожу, не будет
   давать уснуть ночами... "Autumn in New York"... пел артист...
   - и с ним пел зимний, ожидающий утра город... "Осень в Нью-Йорке...
   Почему же она так зовёт...? Она заставляет меня думать, что я дома... она
   даёт обещание новой любви..."
Эдуард Филь[ 02.04.2020 ]
   8 Елена Лещинская
   Земля ветров и шаманов
   
   Мечты сбываются. Подумайте, прежде чем захотеть!
   Иркутск много лет был для меня мифом. Под небом голубым есть город
   золотой, а в далёкой Сибири есть Иркутск, куда самолётом - люто дорого, а
   поездом - ужас как долго. То, что этот город существует на самом деле,
   знала точно - "свидетельством­"­ тому стали друзья-иркутяне. У меня часто
   так бывает: город становится интересен, потому что интересны люди,
   которые в нём живут и его любят - причём первое не обязательно
   совпадает со вторым.
   
   Не нужен мне берег турецкий
   Поездка в Иркутск вызвала удивление у многих моих знакомых. В Европу
   едут любоваться архитектурными красотами и приобщаться к культурным
   ценностям, на морские курорты - преимущественно за пляжным отдыхом.
   Всё это, можно сказать, рядом: мрачноватая романтика чешской готики и
   золотые пески солнечной Болгарии, ласковый океан не дешёвого, но
   престижного Таиланда и демократичная Турция, ошеломляющая
   разнообразием курортов. Почему суровый Байкал? И почему в августе -
   там же вода холодная?
   
   Ответ прост. Путешествуя, стараюсь выбирать города, где живут или куда
   хотят приехать мои друзья, чтобы совместить радость встречи с близкими
   по духу людьми и радость новых впечатлений. Так появились в моей жизни
   Новосибирск и Вологда, Ярославль и Калуга, Харьков и Севастополь,
   Минск и Гродно. Но Иркутск и Байкал оставались несбыточной мечтой. То
   времени недостаточно, то денег…
   
   Да, насчёт "ненужного"­;­ мне берега турецкого - признаться, лукавлю. Я бы
   туда с удовольствием… когда-нибудь. Но у меня же там никого, не то что в
   Сибири. Забегая вперёд, скажу: Байкал в августе вполне пригоден для
   купания уральского человека, главное - быстро выскочить из воды, а пока
   поднимешься с галечного пляжа на турбазу по длинной лестнице, идущей
   вдоль скального обрыва, ещё и согреешься. Однако обо всём по порядку.
   
   "Неправильные&q­uot;­ барды
   Началось моё знакомство с Иркутском - современным культурным центром,
   а не известным благодаря урокам истории местом ссылки декабристов -
   как ни странно, с авторской песни. Наверно, лет 15 назад друг,
   приехавший издалека, спел под гитару несколько композиций, которые
   поражали образными текстами и необычными мелодиями. Оказалось, это
   песни Олега Медведева из Иркутска. "Ну вот, спасибо, хоть не с Марса, и
   где ж с ним встретиться?" - горестно вздохнула я, ещё не зная, что не
   только побываю на живых выступлениях любимого автора, но и стану
   организатором его концертов в Магнитогорске. Но всё это - годы и годы
   спустя. А пока - заинтересовалась, откуда же взялся поющий поэт, так
   сильно выбивающийся из привычного мне мира бардов. И - разумеется! -
   ни один талант не рождается в вакууме. Во второй половине 90-х в
   Иркутске появилось творческое объединение "Полнолуние&quo­t;,­
   оппозиционное Иркутскому клубу самодеятельной песни, тяготевшему к
   традиционному бардовскому творчеству. Молодёжи в этих рамках стало
   тесно - так появился круг единомышленников, расширивших границы
   жанра. Сейчас это направление зовётся авторской песней новой волны.
   
   Голоса "Полнолуния&quo­t;­
   "Полнолуние&quo­t;­ привлекает тем, что содружество талантов давало стимул
   творить и развиваться, но не мешало каждому оставаться
   индивидуальностью. Достаточно послушать песни Ольги Афраймович,
   почитать стихи Александра Филатова, насладиться исполнительским
   мастерством Романа Стрельченко и нетривиальными аранжировками
   Леонида Андрулайтиса… Дорогие читатели, в очередной раз сделаю
   оговорку: сознательно называю имена, скорее всего, вам незнакомые, в
   надежде на то, что вы найдёте их во Всемирной паутине, как, судя по
   вашим откликам, вы это сделали после моих материалов о Грушинском
   фестивале. А потому найдите и творчество авторов - друзей "Полнолуния&quo­t;­,
   среди которых мне особенно дороги поэт, автор песен Диана Коденко из
   Москвы и поэт, бард из Владивостока Андрей Земсков, ныне живущий в
   Израиле. Но, пожалуй, главным моим открытием стал Руслан Бажин, - рано
   ушедший из жизни, он оставил удивительные песни, которые продолжают
   звучать в Прибайкалье и за его пределами.
   
   Сегодня "Полнолуние&quo­t;­ находится, что называется, в мемориальной фазе -
   участники прогремевшего на всю Россию творческого объединения
   разъехались по разным городам и странам, каждый нашёл свой путь, но до
   сих пор нет-нет, да и состоится в Москве сборный концерт "полнолунцев&qu­ot;,­
   волею судьбы оказавшихся в одно время в одном месте. И это прекрасно.
   
   Приезжай на "Байкал-лайф&qu­ot;!­
   Те, кто идёт следом, вряд ли уступают старшим товарищам в высоте
   творческого полёта и тонкости музыкально-поэтическ­ой­ настройки. Это
   яркий поэт и музыкант Наталья Малочкина, выступающая под псевдонимом
   Наталья Мявча, и Влада Миронова - автор песен, великолепный
   исполнитель. С Владой и Наташей мы подружились на Всероссийском
   Грушинском фестивале авторской песни на берегах Волги. "Приезжай к
   нам на "Байкал-лайф&qu­ot;,­ замечательный фестиваль!" Эх, девчонки, а то я не
   знаю. Который год смотрю видеозаписи и… даже не завидую, потому что
   нереально.
   
   Ехать за тысячи километров ради музыкального фестиваля?! Но в
   комплекте с Байкалом - это уже повод задуматься. А если добавить к этому
   дружеские встречи и славный город Иркутск, в котором стоит побывать… И
   ещё хочется попробовать знаменитые "горячие бурятские позы" - ах
   оставьте, это вовсе не то, о чём вы подумали.
   
   И вот однажды на местном опен-эйре в сквере Металлургов увидела
   керамические магнитики и купила по одному в подарок Владе и Наташе.
   Тогда поехать в их края не получилось. Много раз, натыкаясь на эти
   сувениры в ящике письменного стола, думала: "Надо бы отправить моим
   иркутяночкам бандероль". И сама себе возражала: "Ну тогда точно не
   поедешь. Вези сама". И отвезла. Пять лет спустя, но это лучше, чем
   никогда. Всё в жизни бывает вовремя.
   
   Эх, дороги…
   Широка страна моя родная. Настолько широка и необъятна, что в знании
   отечественной географии у многих россиян серьёзные пробелы. "Иркутск -
   это рядом с Владивостоком, чуть-чуть не доезжая? А до Японии оттуда
   рукой подать!" На самом деле от Магнитогорска до Иркутска по трассе -
   около 3700 километров, от Челябинска до Иркутска - примерно 3400, а от
   Иркутска до Владивостока - 3900 с хвостиком, Япония и того дальше. И мы
   ещё удивляемся, когда жители Черноземья путают Урал с Сибирью! Сами-
   то…
   
   Как бы то ни было, попасть в Европу магнитогорцу проще и порой
   дешевле, чем в Сибирь. Выбирая удобный авиарейс - с минимально
   возможным ожиданием в пунктах пересадки, коль скоро прямых самолётов
   нет даже из столицы Южного Урала, обнаружила следующие цифры: во
   второй половине августа перелёт из Челябинска в Иркутск и обратно
   обошёлся бы в сорок тысяч рублей, из Екатеринбурга - в 30. Слетать в
   Иркутск из Магнитогорска через Москву и обратно обошлось бы в 50
   тысяч.
   
   После некоторого размышления отмела чуть более дешёвые авиастыковки
   вроде "торчать 16 часов в пункте пересадки" - зачем тратиться на
   перелёты, если почти не выигрываешь во времени по сравнению с
   небыстрой поездкой по железной дороге? А между тем, поезд из
   Челябинска в Иркутск идёт двое суток и ещё пять часов. Смотришь в окно,
   спишь, наконец-то без спешки читаешь. Важно не упустить весьма
   значимую деталь: при сопоставимой цене билетов лучше выбирать вагон с
   кондиционером. Надпись "кондиционер не гарантирован" означает, что его
   в вагоне попросту нет.
   
   Не в еде счастье
   Плацкартный билет в оба конца обошёлся в 12 тысяч, то есть шесть тысяч
   в один конец. Прибавим к этому дорогу до областной столицы и питание в
   поезде - и всё равно получим существенную экономию. В купе на верхней
   полке можно было бы ехать за 7800, что ощутимо дешевле, чем 12-13
   тысяч за нижнюю полку, но это удовольствие на любителя. В вагон-
   ресторан не ходила, но, судя по разносимой по утрам свежесваренной
   рисовой каше стоимостью 150 рублей порция, он в составе был. Стало
   быть, можно ехать с комфортом.
   
   Только не стоит надеяться, что на станциях купите у бабок горячей
   картошки, пирожков и прочих домашних вкусняшек. Судя по всему,
   торговля на перронах жёстко пресекается. К киоскам на крупных станциях
   выстраивается длинная очередь. Фастфуд по завышенным ценам не
   вдохновил. Совет путешественникам - запасайтесь едой в точке
   отправления. В конце концов, вакуумная упаковка поможет сохранить
   продукты и на вторые сутки пути. Выручает и неизменный "доширак",­
   спутник путешественника.
   
   В пути приходится миновать кусочек Казахстана. Из поезда там не выйти.
   Таможенники интересуются исключительно гражданами своей страны. Их
   соотечественники на перроне пытаются продать контрафактный коньяк
   через окна, но не преуспевают в этом - пограничники бдительны.
   
   В 2010 году, когда ездила в Новосибирск, картина была совсем другая.
   Продавали шерстяные "паутинки"­,­ сувениры - какое-никакое, а
   развлечение на долгой стоянке. Но, похоже, времена изменились. Остаётся
   только ждать, пока поезд тронется и наконец-то снова заработает
   кондиционер.
   
   Зато пейзажи не разочаровывают. Сибирские леса, деревянные домики,
   старинные водонапорные башни на полустанках. Ближе к Красноярску у
   земли колышется похожее на туман марево и кажется, что даже сквозь
   закрытые окна вагона доносится запах гари от лесных пожаров. А
   проезжая Нижнеудинск и Тулун, пострадавшие от наводнений, ничего
   особенного не замечаешь.
   
   Среди запомнившегося - красноярский железнодорожный мост через
   Енисей. Длина этого знаменитого моста - километр, ширина пролётов
   доходит до 140 метров, высота металлических ферм в вершине параболы -
   20 метров. И где-то далеко внизу неспешно несёт свои воды великая
   сибирская река…
   
   И вот через двое с лишним суток после Челябинска поезд приближается к
   Иркутску. Мечты сбываются, с этим фактом не поспоришь.
   
   Продолжение следует.
   http://magmetall.ru/contribution/27162.htm
Эдуард Филь[ 02.04.2020 ]
   7 Елена Лещинская
   
    Наш личный Новый год
   
    Грушинский фестиваль порадовал долгожданными встречами и
    удивительными открытиями.
    На Волге состоялся сорок шестой Всероссийский фестиваль авторской
    песни имени Валерия Грушина (6+). Для меня он стал юбилейным - на
    Мастрюковскую поляну приехала в двадцатый раз. Повод для
    размышлений: что осталось прежним, а что стало другим за эти годы?
    Изменилось многое - и в первую очередь мы сами. А неизменно желание
    приезжать в любимые места к дорогим сердцу людям.
   
    Добрый фестивальный дом
    Каждый из фестивалей вспоминается как водоворот событий, начиная от
    погоды и заканчивая запавшей в душу песней. И среди значимых
    факторов, по которым оцениваешь степень удачности того или иного
    Грушинского, - твой родной лагерь, на несколько дней ставший домом.
    Второй год с друзьями-магнитогорц­­ами­­ приезжаю в дружный
    междугородний лагерь "Перевал".­­­ Внешне - стихийная вольница, где всё
    идёт своим чередом, будто само собой. А на самом деле для создания
    единого комфортного - и с точки зрения общения, и в бытовом плане -
    пространства понадобилась большая слаженная работа. Организовал её
    руководитель лагеря самарец Сергей Алёшин. Причём в лагере видим его
    не так часто - Серёга, с долей дружеской иронии, но и c неподдельным
    уважением именуемый в "Перевале"­­­ Вождём, входит в состав
   оргкомитета
    всей многотысячной Грушинки. На его плечах великое множество дел, от
    обыденно-рутинных до стратегически важных, к примеру, от закупки
    канцтоваров для пресс-центра до обеспечения качественного звука на
    фестивальных сценах. Благодаря ему и другим энтузиастам - его
    товарищам по организаторской команде, чьи имена не светятся в
    постфестивальных релизах, - Грушинский живёт и процветает.
   
    Сергей мог бы, как важная персона, жить в комфортабельном домике с
    удобствами, но предпочитает палатку под огромными волжскими дубами,
    костёр, круг друзей. В лагере "Перевал" живут только хорошие люди.
    "Старичкам"­;­;­­ рады, но и новички появляются. Елена Пушкарская и
   Герман
    Альпин из Москвы написали в тематической группе Грушинского
   фестивале
    в социальной сети "ВКонтакте"­;­;,­­ что едут впервые и ищут компанию. Так
    Лена с Германом оказались в "Перевале"­­­. Их дуэт "Бардо" успешно
    участвовал в конкурсе - на Грушинском с его острейшей конкуренцией и
    жёстким судейством считается успехом дойти до второго тура, - и кроме
    того, выступил на нескольких площадках. Ребята довольны - ведь они
    ехали прежде всего поделиться своим творчеством. "Когда пели, видели:
    люди подходят к сцене. Это грело душу", - говорят они. Не удивительно:
    искренние, добрые, светлые песни находят отклик в сердцах
   слушателей.
    О таких говорят: послушаешь - словно родниковой воды напьёшься.
    Надеюсь, этот первый Грушинский для замечательного дуэта "Бардо"
    станет стимулом приехать снова.
   
    К слову, о соцсетях: чат "Перевала"­­­ "ВКонтакте"­;­;­­ послужил не только
   для
    решения предфестивальных оргмоментов, но и для быстрой связи на
    фестивале. "Народ, шашлык уже жарится, подходите". "Картошка готова,
    кто голодный, идите в лагерь, пока горячая". Наконец, "Мы скоро
   выходим
    на Гору, присоединяйтесь!&­;quo­t;­­ Концерт на плавучей сцене-Гитаре,
   слушатели
    которого располагаются на огромном склоне грушинской Горы, проходит
   в
    ночь с субботы на воскресенье, участвуют в нём мэтры и лауреаты.
   Выйти
    на Гитару - огромная честь. Напомню: в прошлом году этой чести была
    удостоена наша землячка Варвара Луговская, ставшая лауреатом в
    номинации "Исполнитель&am­p;qu­ot;.­
   
   Классики и современники
   Помню времена, когда Грушинский был зеркалом бардовской жизни
   страны. Все знаменитости непременно сюда ехали. Сегодня ситуация
   изменилась, по крайней мере, я бы не стала судить о современной
   авторской песне только по составу почётных гостей фестиваля имени
   Валерия Грушина. И тем не менее знаковые фигуры присутствовали. Это
   классики жанра Александр Городницкий, Вадим Егоров, Олег Митяев,
   Алексей Иващенко, Валерий Боков, Дмитрий Бикчентаев и представители
   авторской песни новой волны Александр Щербина, Роман Филиппов,
   Ксения Полтева и Григорий Данской. Разумеется, список имён неполный.
   
   В чести и лауреаты последних лет Павел Пиковский и группа "Мезозой".­
   Любимы публикой зажигательный Ромарио - Роман Луговых - и
   саркастичный Василий Уриевский - на их выступлениях слушатели есть в
   любое время суток.
   
   На Грушинском сформировалась традиция - приглашать звёзд
   сопредельных жанров и субкультур. Так, год назад на Мастрюках побывал
   Александр Розенбаум. На этот раз гости - проект "Частный случай" -
   Алексей Кортнев и Сергей Чекрыжов - тоже вызвали ажиотаж среди
   грушинцев. У главной сцены Грушинки, несмотря на палящее солнце,
   яблоку упасть было негде. Кортнев с Чекрыжовым выступили и на Гитаре.
   Гора светила им тысячами фонариков и буквально искупала в овациях. И
   пусть некоторые барды разобиделись на хит из кинофильма "День
   выборов" (16+) "Снежинка"­ - фестивальному братству не чужда
   самоирония, и Кортневу подпевали хором. Признаться, на этом фоне
   "реванш" Олега Митяева "Экология души" звучал бледновато. Впрочем,
   кто-то счёл это достойным ответом на "жестокие нападки на бардов".
   Воистину, сколько людей, столько и мнений.
   
   Чем запомнился концерт на Горе, кроме выступлений мега-мэтров и просто
   мэтров? Впечатлил харьковчанин Дмитрий Дубров, ставший лауреатом с
   песней "Жена декабриста". Порадовалась за соседей - уфимскую группу
   "Санки", яркую и эксцентричную, которая также стала лауреатом
   Грушинского-2019. Кстати, дорогие читатели, не ради красного словца
   называю имена, наверняка известные немногим из вас. Мне хочется, чтобы
   на досуге вы полюбопытствовали и нашли песни этих чудесных авторов и
   коллективов в Интернете.
   
   А вот следующее имя, возможно, покажется вам более знакомым.
   Уфимский бард Виктор Кузьменко много выступал на фестивалях авторской
   песни, проходящих на Южном Урале, и не раз бывал с концертами в
   Магнитогорске. В этом году Виктор приехал на Грушинский в качестве
   почётного гостя и члена жюри. Его песни находят отклик у слушателей
   разных поколений, а некоторые из них давно ушли в народ и живут
   отдельно от автора.
   
   Грушинский калейдоскоп
   Концерт на Горе - одно из центральных событий Грушинского, наряду с
   заключительным концертом, проходящим в воскресенье вечером на
   главной сцене. Но сколько интересного происходит на других
   фестивальных площадках! Онлайн-программа сцен здорово облегчала
   жизнь всем, кто в Сети, и их друзьям.
   
   Камерная, уютная сцена "Пилигримы"­;­ традиционно приютила поэтический
   конкурс и литературные мастер-классы. Благо от "Пилигримов&quo­t;­ недалеко
   до сцены "Междуречье&quo­t;­ - после поэтических выступлений срывалась и
   бегом неслась туда на сольники Романа Филиппова, так уж оно совпадало.
   
   - Рома, почему вижу тебя в основном в качестве аккомпаниатора других
   авторов, а тебя так мало?
   
   - Знаешь, этого достаточно, не надо навязываться…
   
   А между тем, Роман Филиппов обладает магическим воздействием на
   слушателя. Каждая его песня - чудо, которое происходит здесь и сейчас.
   Глубокие метафоричные тексты и виртуозное владение гитарой в
   сочетании с завораживающим голосом… На концерты таких авторов обычно
   не бежит фанатичная толпа, но у них свой круг преданных поклонников,
   достаточно широкий, ибо интеллектуалами и людьми с тонким вкусом
   бардовская среда не обделена.
   
   Грушинский фестиваль хорош тем, что можно послушать как можно больше
   разных бардов, а можно прицельно ходить на выступления любимых
   авторов, одного концерта которых тебе слишком мало. Фестивальные сеты
   обычно длятся минут 20-30, так что несколько сетов как раз и тянут на
   аналог полновесного творческого вечера в концертном зале. Для меня в
   числе таких авторов - Александр Щербина. На этот раз он выступал с
   двумя музыкантами - признанным виртуозом гитары Львом Кузнецовым и
   басистом Егором Светловым, органично вписавшимся в команду.
   
   Проект "Азия+" - сцена с собственным узнаваемым лицом,
   ориентированная на думающих людей, - умеет впечатлить неожиданными
   именами. Группа из Осташкова с пугающим, на первый взгляд, названием
   "Будущие покойники" произвела настоящий фурор. Найдите в Сети и
   послушайте обязательно! А ещё именно на "Азии+" я слушала
   потрясающую исполнительницу и автора песен Эльмиру Галееву. Соло-
   гитаристом выступил популярный блогер Слава Сэ, перемежавший
   песенные блоки своими увлекательными историями, в которых жизненная
   философия сочетается с искромётным юмором. Великой удачей было
   послушать Марию Махову из Иванова, автора пронзительно лиричных
   стихов и песен. Она приехала на Грушинку неожиданно - встретила её на
   тропинке и глазам своим поверить не могла.
   
   Сцена "Время колокольчиков" представляла молодёжную музыку самого
   широкого формата. Запомнилась в хорошем смысле слова хулиганская
   девичья группа "Твоя дивизия", а кроме того, звучала кельтика, под
   которую в "зале" танцевали и по одиночке, и парами, и целыми
   хороводами. Слушатели были в восторге от скрипичных соло Александра
   Саввина и композиций группы "Тропы не врут", творящей в стиле "Hard
   Bard Band".
   
   На сцене "Детская поющая республика" выступали и юные барды, и мэтры.
   Так, Алексею Иващенко помог исполнить один из его шлягеров
   ульяновский ансамбль "Витаминки"­;­ - ещё один лауреат этого Грушинского.
   
   Особо хочется отметить сцену "Квартира"­ и её руководителя Ирину
   Мальцеву. Сколько здесь было разноплановых, но неизменно интересных
   сценических программ, а ещё - интеллектуальная игра, в которой команда
   нашего лагеря "Перевал" заняла второе место. Именно здесь, на
   "Квартире"­,­ состоялось закрытие фестиваля. Знаковую для Грушинки
   песню Андрея Козловского на стихи Виталия Калашникова "Гора, гори!" -
   "…чтобы встретить личный свой Новый год с праздничною ёлкой ночной
   Горы…" - хором исполняли музыканты, команда "Квартиры"­ и зрители, а
   огоньков светилось, пожалуй, не намного меньше, чем на Горе. Из
   телефона Ирины нам подпевал в микрофон автор - легендарный Андрей
   Козловский, который, надеюсь, почувствовал, как мы его любим и ждём.
   
   Грушинский-2019 оставил приятное послевкусие. Мы ещё долго будем с
   него возвращаться - вспоминать, листать фотоальбомы и смотреть
   видеозаписи. Но не спешите убрать рюкзаки на дальнюю полку. Впереди -
   фестиваль "Калкан" (6+) на одноимённом озере недалеко от города Учалы.
   А значит, 26-28 июля вновь встретимся у фестивальных костров.
   
   
   
   Статья
    http://magmetall.ru/contribution/26770.htm<; /u>
Эдуард Филь[ 03.04.2020 ]
   9 ГАЛИНА БРУСНИЦИНА
   
   КРУЖЕВНЫЕ БЛИНЧИКИ
    Внучке Варваре Весне посвящаю - чтобы помнила.
   
   Григорий. 1941
   
    Как же вкусно пахнет большущая стопка румяных да весёлых
   блинчиков – печкой и домашним топлёным маслом… На чугунной
   сковороде подходит следующий блин – тонкий, пористый, поджаристый,
   румяный, словно солнышко, окаймлённый кружевом полупрозрачной
   дырчатой корочки… Эта кружевная кромка – самое вкусное, что первым
   просится в рот. И как они такие получаются у его Татьянушки – вроде не
   колдунья, а блинчики печёт волшебные…
    …Что за наваждение, почему-то в голову приходит именно эта звучная
   картинка – шкворчание блинов и уютный треск поленьев под двумя
   чугунными сковородками, – сейчас, когда тело уже не чувствует себя от
   холода, а странный дробный звук в звенящей тишине оказывается стуком
   собственных зубов. Остервенелый лай собак уже умолк, а шуршание
   камыша и рогоза стихло с исчезновением ветра, и оттого так внезапно и
   громко раздается хруст подмерзающих стеблей, стоит только начать
   двигаться. Сколько они уже здесь, в этой спасительной ледяной воде, -
   час или несколько часов окоченевшими пальцами сжимают круглые
   стебли в плавнях, подступивших вплотную к берегу, протягивающих свои
   почерневшие руки на помощь двум потерявшим счет времени беглецам? И
   сколько их вообще было? Двое? Трое или более безумцев, осмелившихся
   ускользнуть из-под автоматной очереди по группе выведенных «на
   отстрел» товарищей по несчастью, скатились по индевеющему склону в
   прибрежные заросли камыша?
    Вот он, второй, в нескольких саженях дальше по течению – ни жив, ни
   мертв, прислушивается к обманчивой тишине сумерек и во все глаза
   пытается рассмотреть, жив ли сосед по не очень-то надежному
   пристанищу. Если и было больше двух, то тела их уже унесло течением
   дальше – фашистские пули-дуры пристрочили навсегда остатки армейской
   одёжи к телам, наугад, напропалую решетя густые еще, не успевшие
   поредеть к началу ноября прибрежные заросли. Как знать, может
   благодаря этим несчастным он и остался жив – не успели сосчитать фрицы,
   сколько тел не свалилось безжизненными тюками в ров, а метнулось к
   берегу, скатилось по склону и провалилось в воду. Пересидели в камышах
   до вечера, благо, заросли были достаточно густы, чтобы не заметили
   автоматчики стриженые головы над водой. А когда фрицы ушли и увели
   собак, будучи уверенными, что ни одному, даже чудом уцелевшему
   человеку не выжить в студеной ноябрьской воде, напарники решили
   уходить по дну, что бы за ночь как можно дальше убраться от
   смертоносного оврага, куда назавтра приведут новую группу обреченных.
   Непослушными шагами, спотыкаясь о коряги, меряли они подмерзшее дно
   - два счастливчика, благодаривших судьбу, которая обернулась на сей раз
   этой доброй речушкой.
    Что же это за река? Не похожа на его родной Еруслан - сразу за
   околицей, спустившись в ерик, оказываешься на узком песчаном берегу,
   а на той стороне вот так же, как и здесь, к воде и не пробраться – так
   плотно захватила подходы к берегу непролазная поросль рогоза. И запахи
   над рекой другие – там радостная, солнечная пряность суходола, а здесь…
   Чем может пахнуть здесь и сейчас? Подмороженной сыростью бесконечных
   плавней и страхом… Что за река? Да какое дело теперь до географии,
   главное – вовремя рассмотрели в надвигающихся сумерках близкую
   свинцовую гладь, этого хватило нескольким смертникам для принятия
   решения: умереть сейчас или получить крохотный шанс на жизнь.
    Жить… Очень хочется жить. Жить теми заботами, что остались в
   последней мирной весне – посевная в совхозе, цветущие вишни в саду,
   вот этими самыми руками высаженные, кажется, так недавно… Успел
   побелить избу, печку, затереть пол навозом, смешанным с глиной… Как
   там она, его Татьянушка Преподобная - так в шутку и с любовью называл
   супругу, мать своих шестерых детей Григорий Иванович, волею войны
   выдернутый из мирной жизни и брошенный в ледяную воду неизвестной
   речушки. В голове ни единой мысли, как они будут отсюда выбираться, но
   где-то внутри согревает маленькая надежда, что останутся живы.
    Странно, а ведь ни разу за целый месяц в лагере, да и за все четыре
   месяца войны он не подумал о смерти, видя ее так близко – в том самом
   котле, который мастерски заварил хитрый фриц, оставивший далеко в
   истории свою тевтонскую свинью и теперь научившийся острыми
   клинообразными бросками продвигаться вглубь чужой страны и тут же
   обращать эти клинья в клещи, захватывая ими целые армии. Что-то там не
   срослось у Рокоссовского, чей авторитет у бойцов был непререкаем? Сам
   вырвался из окружения, а армию положил – не одна сотня тысяч погибла,
   держа из последних сил оборону, еще больше было захвачено в плен и
   отправлено в лагеря смерти – пересыльные лагеря, где нашли своё
   последнее пристанище те, кто уцелел в оборонительных боях, но не
   избежал фашистского плена…
   
    Сколько раз видел смерть Григорий Иванович Кузнецов, одна тысяча
   девятьсот десятого года рождения, урожденный села Дьяковка, волостного
   центра тогда, до революции еще, Самарской губернии? В двенадцать лет,
   когда вернулся, запыхавшийся, из сельской аптеки, куда мать послала за
   бесполезным уже лекарством, и увидел, что отец отмучился… В
   восемнадцать, когда не стало мамы – старшая сестра осталась обихаживать
   его за мать, а он по-прежнему в доме за мужчину…
    Потом уж, став отцом, сам терял своих детей – первый сынок помер еще
   в младенчестве, да еще одну девчонку грудную какая-то болесть
   прибрала, а одну, самую ладненькую да складненькую, Еленой Прекрасной
   названную – оба с матерью ней души в ней чаяли, – перед самой войной
   «дифтерик задушил». Татьянушка его тогда пятым дитём тяжелая ходила,
   аккурат за четыре дня до страшной даты разрешилась девочкой - Леной
   назвали, в память сестрёнки…
    - Так её уж точно теперь нет, - не один раз подумал Григорий, за
   прошедшие месяцы, - Вряд ли жива осталась. Уж сколько мёрло детей
   перед войной. В народе не зря шумели, что это бог прибирал, от беды
   подальше. Так и Ленку небось прибрал…
    Неделя ей была, как ушел он в свой Ворошиловский военкомат
   Комсомольского района, и с тех пор знать не знал, что дома творится –
   писем не писал, потому как с трудом давалось писание - четыре класса
   церковно-приходской школы не очень помогли маленькому мужичку,
   батрачившему с ранних лет. А Татьянушке его Преподобной и вовсе дом
   сестры заместо «це пэ ша» был – там она другую грамоту постигала,
   работную да заботную.
    В одном Григорий уверен был наверняка – Ванюшка-пострел точно
   никуда не денется – такой живчик, не только озоровать, но и матери
   помочь умел в свои неполные шесть лет. Даст Бог, свидится и с женой, и с
   сыном – не было и мысли в голове, что домой не вернется.
    Жить. Тусклый огонек воспоминаний о родном доме разрастался и
   незаметно согревал даже тело, не то что душу… Надо жить. Сколько
   человек на его глазах погибло за четыре месяца войны и месяц плена – а
   он жив! Вот ведь контузило, не убило, как соседей по окопу, где они
   долгонько занимали оборонительную позицию! Правда, потому и в плен
   попал, так ведь жив пока! Поначалу в пересыльном лагере под открытым
   небом чуть ли не стоя держали сотни людей за колючей проволокой – под
   ногами октябрьская грязь, взмолоченная сотнями худых сапог, а то и
   босых ног, над головой последнее октябрьское солнце сменялось холодной
   моросью дождей. Пока настроили сами себе бараков, половина не дожило
   до пресловутой крыши над головой – кто свалился под ноги надзирателей
   по болезни или от голодухи, кого скосили пули недовольных
   наблюдателей за порядком, а кто остался навсегда в Яме - было такое
   страшное развлечение у супостатов: от края на край выгребной ямы, куда
   сливались все нечистоты, клали шаткую доску и заставляли одного за
   другим шагать по доске еле держащихся на ногах людей. Кто упал –
   оставался в яме навсегда, кто не сразу сгорел в зловонных фекалиях –
   добивали автоматными очередями. Они называли это «отсев» и весело
   ржали, когда очередной несчастный летел в смрадную пропасть. Сколько
   же раз довелось самому Григорию пройти по лезвию этой границы между
   жизнью и смертью? И каждый раз он знал, нет, чувствовал – не оступится,
   не провалится в звериную пасть этой ненасытной Ямы…
   
   Горит огонь… Горит, да не греет… Светит, да никак не пробьет тьму,
   холодную, всепоглощающую, наваливающуюся всем своим гнетом ночи…
   Шкворчат на чугунной сковородке золотистые кружевные блинчики…
   Зовут…
   
   
   Татьяна. 1923
   
    - Эй, кума, куды эт ты дочкю повяла, да так ранёхонькя? – блёклая
   баба с коромыслом, на котором недружно болтались два ведра, почти
   полные, слава богу, воды, окликнула такую же, как сама,
   невыразительную, усталую женщину в белом с выгоревшим на солнце
   рисунком платочке, державшую за руку худенькую малорослую девчушку с
   синими от слез глазами и длинной темно-русой косой. Темные, вразлет,
   брови и густые, на пробор, волосы обещали в скором будущем явить миру
   красавицу, а пока это была хрупкая, синюшной бледности девятилеточка
   в таком же хлопчатом платочке, как у матери, и с небольшим узелком в
   руке.
    В платке-узелке с завязанными крест-накрест углами поместились
   нехитрые девчоночьи пожитки – гребешок, пара ленточек, одежонка,
   какая ни есть, да тряпичная кукла, подарок отца. У матери в руках узел
   большой – из огромного клетчатого шерстяного платка, в нем подушка и
   старенькие, но чистенькие простыни.
    - Вот, веду Танькю в няньки – определила к старшей своей, та-то
   замуж хорошо вышла, в зажиточную семью, хозяйство крепкое, даже
   лошадь есть… А младшенького мы вот только схоронили. Боюсь, и эта не
   выживет – как отец-то их помер, совсем тяжко стало.
    - Да уж, в Дьяковке житьё не худо – село побогаче многих, там не
   пропадет, - баба, передохнувши, качнула ведрами, плеснув водицы
   наземь, и пошла себе дале.
    А Танюшка с мамой продолжили свой путь – шагать не близко. Синие
   глаза так и не просыхали… То себя пожалеет – как теперь без мамки, то
   братца – совсем ведь маленький ушел. Вот и папка, как с
   «анпирилистической» вернулся – раненый весь, живого места не было,
   слабый – так и не оправился. Сынка родил опосля войны, так немногим
   раньше его и преставился… А Танюшка аккурат за полгода до войны
   появилась – хорошо хоть старшие были, помогали матери справляться с
   немудреным хозяйством да народившейся сестрёнкой.
    Про таких говорят – маленькая, да удаленькая, и не смотри, что
   худенькая - покрепчала-то у старшей сестры за пазухой; хоть и в
   батрачках, да полегче маненько, ведь c дитём нянчиться в теплой избе –
   это не на калде грязь месить в любую погоду, на скотном дворе другие
   разберутся. Пока в люльке тихо, успевала с печкой управиться, готовить
   ловко научилась – каши, клецки с картошкой, а уж блинчики какие у нее
   получались – взрослая сестрица диву давалась: не простые, а будто
   кружевом по краям отороченные…
   
   
   Григорий. 1932
   
    - Что ж ты, Гришкя, все неприкаянный ходишь, третий десяток пошел,
   пора уж свою семью завести, а не в моей век бобылём вековать! –
   добродушно отчитывала брата Параня, старшая сестра, при которой вот уж
   четвертый год опосля смерти матери в отчем доме горя не знал наш
   Григорий.
    А ему и жениться-то в голову не приходило – работы в колхозе да на
   своем хозяйстве столько, что времени в сутках не хватает. Парень он
   рукастый, дело всегда найдет – то крыльцо подправить, то яблонь стволы
   побелить. Девки его примечали, иные и привечали – так что ж в той
   женитьбе, морока одна.
    В то время молодежь со всего села собиралась в законный выходной на
   посиделки в избе какой-нибудь одинокой бабули – места на всех хватит,
   да и ей веселее. Песни пели, плясали, частушки рассыпали, иной раз
   гадали, иной раз страшными рассказами пугали… Сначала девчата в избу
   набивались, потом небольшими компаниями к ним парни наведывались. А
   обычай тогда такой был: если кто из парней девушке приглянется, даст
   знать, чтоб остался, остальные - гуляй дальше.
    Вот одним из таких вечеров – аккурат на святки - и нагрянул Григорий
   со товарищи в одну такую весёлую избенку, где углядел новенькую
   девчонку – видать первый раз отпустили из дому на гулянку. Сама
   маленькая, да уж такая куколка точеная, крепенькая. За огромными
   ресницами то и дело проскальзывают синие искорки в серых глазах.
   Брови, как два ласточкиных крыла, волосы аккуратно прибраны под
   черепаховый гребешок в тугую блестящую косу… Увидел – и остолбенел,
   будто сердце остановилось, но тут же взял себя в руки, пошёл
   знакомиться, чтоб успеть первым…
    Это уж потом он узнает от своей Тани-Татьянушки, что сразу ей
   пондравился – мол, шустрый такой, и вроде серьёзный парень, дельный…
   А пока что – святки, колядки, а тут и День рождения подоспел –
   восемнадцать зазнобе в конце января, почти на Татьянин день
   исполнилось. А в феврале уже и свадьбу отгуляли: расписались, как
   положено, в сельсовете, венчались, чтоб по-людски - благо, тогда еще
   местную церковь в сельский клуб не превратили. Церковь ту сто лет назад
   местный житель построил, Иван Иванович Дьяков – это по его фамилии
   село и получило своё название.
    И началась семейная жизнь. Первое время у сестры жили, потом
   Григорий решил переехать из колхоза в совхоз. Не нравилось ему за
   трудодни работать – палочки-то наставят, а заплатят когда еще, да к тому
   же гроши, поскольку в колхозах продовольственного направления выплаты
   были заметно ниже, чем в остальных, и чаще не деньгами, а натурой,
   производимым продуктом. А наемным работникам в совхозах платили
   регулярно и строго по ведомости. Стали жить в совхозе – даже без
   названия, по номеру, так и писали в бумажках: сх №97.
    Потом в сяле дом справили, в Усатово перебрались, да всё тот же
   Еруслан под кручей воды свои катил, семью поил.
    Григорий оказался крепким хозяином в доме, Татьяна - справной
   женой. Каждый год рожала детишек, дом сиял накрахмаленными
   занавесками да подзорами, чистыми полами и окнами, печь пыхтела
   нехитрой, но вкусной едой - пирогами с тыквой или морковью, да
   знаменитыми блинчиками, в погребе томились огурчики в бочке, да
   капуста в кадке, да молоко от рыжей Жданки, да масло, что напахтала
   своими руками его любимая – преподобная – Татьянушка…
   
   
   Татьяна. 1945
   
    – Гриня, Гриня, где ж ты, родной? Живой ли? Али загинул давно? –
   причитала про себя молодая еще женщина, свесив усталые ноги с высокой
   кровати и распустив по плечам свои красивые, длинные волосы, не
   знавшие другого ухода, как дождевая вода да хозяйственное мыло, и
   другого убранства, как тугой узел, накрученный на затылке из по-
   прежнему толстой косы или плотного жгута. Освободив узел от немалого
   количества шпилек – иначе не удержится, - молодая еще женщина
   задумчиво водила по волосам черепаховым гребнем от пробора до самых
   кончиков.
    – Пропал без вести, среди убитых не значится, - сухо сообщили в
   военкомате, порог которого она переступила через пять месяцев без
   единой весточки от мужа.
    Не поверила… хотя и не знала тогда, и догадаться не могла, что в тот
   самый момент её любимый Гриня совершил невозможное – бежал из плена,
   и главное – выжил! Пройдёт время, и она узнает о невероятном спасении,
   когда его без сознания и признаков тепла в теле обнаружили местные
   жители неподалёку от уже окоченевшего товарища. Невероятности
   продолжились, когда в течение нескольких недель добрые люди боролись
   за его жизнь с фатальной, казалось бы, пневмонией. Антибиотики
   появятся лишь в сорок третьем, а тогда, в ноябре сорок первого его
   отпоили бульоном из последнего петушка, да отваром из корней того
   самого рогоза, который только что спас ему жизнь во время побега –
   воистину, растение жизни: корневище, листья, даже пух из початков
   обладают спасительными свойствами. Невероятно, но к моменту, когда
   изможденного беглеца почти поставили на ноги, пришли «наши» и
   Григорий вернулся в Красную армию, где его лечили, проверяли, судили и
   оправдали, вернули в строй… И еще одна невероятность – он снова попал
   «к Рокоссовскому», и уже до конца войны, как заговорённый, прошел
   невредимым.
    А пока… Четыре невыразимо тяжелых года жизни один за другим
   испытывали судьбу и волю к жизни трех его домочадцев – Тани, Вани и
   Лены. Пока мать трудилась в совхозном телятнике, пристроив малышку
   рядом, в гнездышке из соломы, сынок и ватага таких же сорванцов бегали
   на речку за карасями, а в степи караулили у норок сусликов и лавили их
   на обед. Если везло, удавалось поймать перепёлку. А самым главным
   лакомством всю войну оставался корень солодки – так и бегали, не
   выпуская изо рта расщепленные корешки, держа стебель в руке наподобие
   эскимо на палочке. Впрочем, тогда они ещё не знали, что это такое.
    Был момент в зиму сорок третьего, отголоски Сталинградской
   канонады напугали детей, а взрослых односельчан заставили собирать в
   узлы нехитрый скарб в ожидании дальнейшей судьбы – бабы окрестных
   сёл с детишками «сидели на узлах», готовые принять нелегкую долю
   беженцев. Не пришлось им покинуть родные дворы - выстоял Сталинград,
   пропитанная кровью земля развернула супостата восвояси.
    Настала долгожданная весна сорок пятого. Один за другим потянулись
   домой односельчане – у одной муж вернулся, у другой брат, сват – ну и
   что, что без ноги или руки, главное – живой! Вернулся!
    Пролетело лето. Настала осень. Притупилась боль, поблекнула
   надежда…
   
    - Та-аньк! – окликнула в окно соседка, - там тваво Гришку видели на
   разъезде!
    - Хоссподи Иисусе Христе! - разволновалась хозяюшка, оступилась, таз
   со стиркой уронила – на полу вода, все в мыльной пене, хорошо – не
   кипяток, а то ведь дочка под ногами вертится, а ну как не подостыла
   вода… А Ванюшка где? Того и след простыл – в чем был, в том и помчался
   к разъезду – станция такая железнодорожная, где остановка поезда не
   боле минуты…
    Четырехлетняя Лена стоит посреди лужи и пытается понять – мама
   плачет из-за перевёрнутой стирки? Татьяна, придя в себя, схватила белье
   и принялась собирать им воду. В дом один за другим стали приходить
   люди.
    - Видели, видели, идёт живой! Целый! – народ всё подходит, всяк что-
   то несет с собой, кто кусок пирога в платочке, кто огурцы в подоле, кто
   чугунок картошки…
    - Приехали! – спрыгнул с подводы – кто-то подвез по пути.
    Видят – идёт Григорий Иванович, слабый совсем, худой, небритый, а
   на нем, вцепившись руками и ногами, Ванька висит – даром что сам тощий,
   а то бы уронил отца. Вошёл в дом.
    - Здравствуй, жена, - говорит.
    - Чё ты принёс? – теребит подол шинели малышка.
    - А это что за девчонка меня дёргает?
    - Да ты чё, Гринь, это ж Ленкя!
    - Она выжила?
    - Ну да, видишь…
    И тут он заплакал. Наверное, впервые за все годы войны. Плакали все
   – гости от радости, а кто и от зависти, Ваня с мамой - от счастья,
   меленькая Лена - оттого, что все вокруг плачут…
    - Я ж думал, все погибли, а Ленка-то уж точно, - достает из котомки
   кусок сахара, протягивает дочке:
    - Это лисичка тебе передала, я ее по дороге встретил.
    Тут все подступили:
    - А моего на фронте не встречал?
    - А маво не видел?
    Долго не расходились. Вспоминали военные годы. Пели песни. Пили
   горькую. Молчали.
   
    Нескоро Татьяна выходила своего долгожданного. Чем? Помидорами,
   что выращивала в овражке на солнышке, да ими, родимыми – блинчиками
   заветными, умасленными… А к ним «чайкю с молочкём» - вот и радость в
   доме, и свет в окошке.
    И он оттаивал, не молчал, рассказывал – как в свою часть пробирался,
   как через Днепр форсировали, как гнал фашистов назад, какие в
   Белоруссии люди добрые, а вот в Прибалтике наоборот. Объяснил, почему
   поздно вернулся – перебросили их, было, на Дальний Восток с японцем
   воевать, а пока эшелон до места назначения добрался, уже и воевать
   оказалось незачем – Япония капитулировала, так и начался его небыстрый
   путь домой.
    А еще жену долго «испытывал», не трогал – слабый был, а может,
   боялся, что в ледяной воде оставил свою мужскую доблесть… Но и тут все
   обернулось хорошо. В декабре сорок шестого родилась Валентина, а еще
   спустя пару-тройку лет их восьмой ребёнок – дочь Людмила. Но это уже
   совсем другая история.
   
   
   Григорий. 1985
   
   - Дорогие наши Серёженикя и внученикя Галочикя! Докладываю! Всю
   войну прошел, восьмерых детей родил, четверых поднял, шестерых внуков
   дождался и всех к вам на свадьбу привез! Живитя дружно, друг друга
   уважайтя, и нас с Татьяной Сергеевной не забывайтя!... Отца с матерью не
   обижайтя, да своих «чиличат» рожайтя… - сказал, а рядом она, его
   Татьянушка Преподобная уголком платка нарядного глаза утирает…
   
   
   Постскриптум
   
   Иван. 2019
   
    Где он теперь, единственный сын Григория и Татьяны, тот юркий
   сорванец, который «лавил» сусликов в военное лихолетье, а после, в
   мирное время таскал с совхозной бахчи арбузы, выбирая, что поспелее;
   который пошел в школу десяти лет отроду, лишь после войны, вышагав
   километрами до Дьяковки и обратно свою законную десятилетку? Который
   сызмальства мечтал стать военным, чтобы научиться Родину защищать?
   Где тот настырный паренек-вертолетчик,­ что стал отличником в Казанском
   Военном Авиа-Техническом? Что возводил ракетный щит страны в
   Прибалтике и на Южном Урале, запускал ракеты на Северном
   космодроме, руководил политотделом Командно-измерительн­ого­
   комплекса, а затем политуправлением Ракетных войск и артиллерии
   Сухопутных войск? Мальчишка, который начал свой офицерский путь с
   двух лейтенантских звездочек и закончил ими же, только на погонах
   генерал-лейтенанта?
    Вот он, передо мной, в альбомах и россыпях фотографий… Отец…
   
   
   Варвара Весна. 2019
   
    Дорогая, долгожданная моя внученька, я очень хочу, чтобы ты знала и
   никогда не забывала тех людей, которые много десятилетий выполняют
   роль твоих крепких и надежных корней. Я очень надеюсь, что ты, как и
   они, станешь настоящим человеком. И не важно, как называется твоя
   родная страна – Россия, или Советский Союз, или снова Россия, -
   главное, не предать ее историю, и встроить в нее свою, новую, по
   возможности - счастливую.
    Когда-нибудь, как наша бабушка Таня своих внучат, я свожу тебя в
   город Волгоград, чтобы вместе поплакать над морем слез и помолчать над
   Мамаевым курганом. А еще мне так хотелось бы, чтобы в отличие от
   меня, ты научилась печь настоящие кружевные блинчики, как у моей
   бабушки Тани.
    И наконец поделюсь большой новостью, которую узнала совсем
   недавно, пока писала для тебя этот рассказ: оказывается, в нашем роду
   уже была одна Варвара – это мама твоего прапрадедушки Гриши, того
   самого, о ком ты когда-нибудь прочтёшь на этих страницах.
Эдуард Филь[ 22.04.2020 ]
   Страница Инги была утрачена в ходе тех.работ на портале. Пока идет
   восстановление руководителем портала. Размещаю ее утраченную работу в
   конкурс.
   ДВОРОВЫЕ ИГРЫ.
   Инга Макарова
   
   У каждого дерева во дворе было имя: когда в 60-х годах город набухал по
   краям пятиэтажками и люди радостно перетекали из коммуналок в эти,
   ещё не обустроенные, но такие уже свои квартиры, в каждом начинал
   просыпаться садовод, цветовод, деревовод… Ещё не был убран
   строительный мусор, а дворы уже начали прорастать первыми саженцами:
   вот бабы Манино деревце, вот тёти Женино… Тёти Женин сын Борис привёз
   из леса (о, у него был свой “Запорожец”!) берёзу, довольно не маленькую,
   привязал вот к багажнику и привёз. И посадил. И выросло оно – Борино
   дерево.
   60-е… Время надежд… Дворы забиты малышнёй. Классики, штандер,
   выбивалы… Бабульки в платочках сидят на скамейке – кинотеатр 60-х.
   Партер. Среди строительного мусора - огромная лужа. По луже носится
   полуторагодовалая девочка в платьице и домашних тапочках. Ух, брызги!
   Ух!! Это я. Улизнула из дома (о, счастье свободы!) в неплотно закрытую
   водопроводчиком дверь. Бабушки смотрят с интересом. Чуть в стороне –
   открытый люк, но он ведь в стороне! Из парадной выбегает мама, хватает,
   тащит (зачем? почему? брызги ведь!), кричит на бабушек… Счастливое
   дворовое детство!..
   Мне три, или чуть больше. Уже гуляю одна без взрослых, моя мама только
   просит старших детей присмотреть. Я ношусь с ними (за ними) по
   микрорайону и чувствую себя совершенно счастливой. Правда, я всё время
   отстаю и ребятам приходится меня ждать. В итоге, меня сажают в
   лесополосе в кустах, на краю канавы с водой, и велят никуда не уходить.
   Земля сырая, весна... Холодно… Я жду, но никто не приходит, начинает
   темнеть… Дальше – провал. На какое-то мгновение прихожу в себя – меня
   несут на руках. Это мама. Она почему-то бежит. Потом - тёплая вода. Меня
   окунают в ванну, в памяти больше ничего нет, только ощущение тепла…
   Меня нашли уже в сумерках, увидели среди веток мою красную вязаную
   шапочку. Её мне связала моя бабушка. Шапочка была похожа на
   будёновку, с такой высокой пимпочкой на макушке. Не знаю уж, почему
   бабушке пришла в голову именно такая форма. Возможно, сыграло роль
   то, что в далёкие времена, в Гражданскую, её папа служил начальником
   санитарного поезда, а возможно, она просто не справилась с выкройкой,
   но, как бы то ни было, шапочка получилась именно такой, какой
   получилась. Когда мне будет четыре с половиной, благодаря ей я стану
   красноармейцем. На “будёновку” наклеят звезду, вырезанную из
   тетрадного листа и закрашенную красным карандашом. И ещё у меня будет
   флаг, родиной которого станет всё та же тетрадка. Поскольку закрашивать
   его было значительно дольше, бабушка просто написала на нём слово:
   “красный”. Увы, не все мои дворовые приятели умели читать, и потому я
   сразу стала “белогвардейцем”. С флагом пришлось расстаться, но характер
   эта история, несомненно, закалила.
   Мне пять. Мы играем в магазин (какой прекрасный укроп из листьев
   ромашки!) и ещё делаем “секреты”, играем в хали-хало, в колечко-
   колечко… И – ножички! Какое-то невероятное количество игр и друзья
   мои дворовые Алёшка и Вовка. Ободранные коленки, синяки и ссадины. Я
   мечтаю, когда вырасту, стать пацаном. А пока - отчаянно дерусь, лучше
   всех играю в ножички, режу себе пальцы на спор, чтобы никто не подумал,
   что я боюсь…
   По вечерам бабушка пытается перевести мою активность в мирное русло:
   мы играем в морской бой и крестики-нолики. Я терплю. Но бабушку я
   очень люблю, а она говорит, что тихие игры мне в жизни тоже пригодятся…
   Мне сорок. Дочери моей пять. Я стала врачом и живу там же, где выросла –
   в моём старом, любимом дворе. Двор стал тихим: дети играют теперь в
   тихие игры. Так же растут за домом ромашки, но никому не приходит в
   голову варить из них суп… Нет и многих моих соседей – кто уехал, кого нет
   уже в живых… нет уже и многих деревьев: бабы Манино снесли три года
   назад, Борино и тёти Марусино – в прошлом году. Сначала двор бурно
   реагировал – мы писали заявления и жалобы, ходили на приём к
   муниципальным депутатам и даже становились под деревья, когда
   приходила карательная техника. Но нельзя же всё время жить под
   деревьями – мы уходили на работу, а когда возвращались, нас ждали
   свежие пни. Так уходили в прошлое деревья моего детства, а с ними и
   совсем покидали двор те, кто их когда-то сажал. Выходя во двор, мы вдруг
   обнаруживали на стволах метки – кресты и круги. Очень быстро стало
   понятно, что это значит: или дерево идёт на снос, или обрезается. Порою,
   обрезается безжалостно, но не до смерти. Ничего личного – работы по
   “благоустройству”…
   Между появлением меток и наступлением “события” обычно проходило
   довольно много времени, как будто нам давали привыкнуть к мысли о
   будущей потере. Любые жалобы и попытки активного противодействия
   только увеличивали количество крестов и букв “О” на стволах. Двор,
   пройдя стадии возмущения, затем негодования и истерики, начал
   постепенно впадать в апатию…
   Однажды я вышла из дома и увидела крест на бабушкином дереве.
   Остановилась. Обессиленно замерла… Я уже давно ждала этого. Ждала с
   ужасом и тоскою…
   - Мамочка, мамочка! Это дяденьки с нами в крестики-нолики играют?..
   Моя дочка…
   - Да, дорогая… Играют…
   Так начались мои тихие игры (вот, бабушка, они мне в жизни и
   пригодились!). Я принесла кисточки и краски, и стала закрашивать крест,
   пытаясь воссоздать цвет коры. Кора впитывала краску, но я приходила
   снова и снова. Так бабушкино дерево осталось жить.
   С тех пор я играю в крестики-нолики. У меня два Чемпионата – весной и
   осенью: я закрашиваю кресты на деревьях в нашем дворе. Если совсем
   закрасить не получается – рисую поверх него нолик и дерево только
   обрезают. Я давно поняла, что отбраковка деревьев идёт бессистемно,
   главное – освоить их количество по району. Но ещё я понимаю, что
   бесконечно так продолжаться не может. Однажды я приду с работы и меня
   встретит пустота.
   И, да, я жду это с ужасом и тоскою.
   Но, может быть…
   Тихие игры. Тихие дворы. Затишье?..

Конкурсы на премии
МСП "Новый Современник"
   
Буфет. Истории
за нашим столом
Литературная игра
Документы и списки
Устав и Положения
Документы для приема
Органы управления и структура
Форум для членов МСП
Состав МСП
"Новый Современник"
2020 год
Региональные отделения МСП
"Новый Современник"
2019 год
Справочник литературных организаций
Льготы для членов МСП
"Новый Современник"
2020 год
Реквизиты и способы оплаты по МСП, издательству и порталу
Коллективные члены
МСП "Новый Современник"
Патриоты портала
Положение о Сертификатах "Талант"
Созведие литературных талантов.
Квалификационный Рейтинг
Золотой ключ.
Рейтинг деятелей литературы.
Редакционная коллегия
Информация и анонсы
Приемная
Судейская Коллегия
Форум редколлегии
Обзоры и итоги конкурсов
Архивы конкурсов
Архив проектов критики
Издательство "Новый Современник"
Издать книгу
Опубликоваться в журнале
Действующие проекты
Объявления
ЧаВо
Вопросы и ответы
Сертификаты "Талант" серии "Издат"
Английский Клуб
Положение о Клубе
Зал Прозы
Зал Поэзии
Английская дуэль
Альманах прозы Английского клуба
Отправить произведение
Новости и объявления
Проекты Литературной критики
Атрибутика наших проектов