Приглашаем на поэтический конкурс "Хит Сезона".











Главная    Новости и объявления    Круглый стол    Лента рецензий    Ленты форумов    Обзоры и итоги конкурсов    Диалоги, дискуссии, обсуждения    Презентации книг    Cправочник писателей    Наши писатели: информация к размышлению    Избранные произведения    Литобъединения и союзы писателей    Литературные салоны, гостинные, студии, кафе    Kонкурсы и премии    Проекты критики    Новости Литературной сети    Журналы    Издательские проекты    Издать книгу   
Новогодние розыгрыши призов от
Литературного фонда
имени Сергея Есенина
Положение о розыгрышах
Форум розыгрышей

Буфет. Истории
за нашим столом
Два сна как из прошлой жизни для жизни настоящей. Чтобы они значили?
Конкурсы на призы Литературного фонда имени Сергея Есенина
Литературный конкурс "Рассвет"
Английский Клуб
Положение о Клубе
Зал Прозы
Зал Поэзии
Английская дуэль
Вход для авторов
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Сделать стартовой
Добавить в избранное
Наши авторы
Знакомьтесь: нашего полку прибыло!
Первые шаги на портале
Правила портала
Размышления
о литературном труде
Новости и объявления
Блиц-конкурсы
Тема недели
Диалоги, дискуссии, обсуждения
С днем рождения!
Клуб мудрецов
Наши Бенефисы
Книга предложений
Писатели России
Центральный ФО
Москва и область
Рязанская область
Липецкая область
Тамбовская область
Белгородская область
Курская область
Ивановская область
Ярославская область
Калужская область
Воронежская область
Костромская область
Тверская область
Оровская область
Смоленская область
Тульская область
Северо-Западный ФО
Санкт-Петербург и Ленинградская область
Мурманская область
Архангельская область
Калининградская область
Республика Карелия
Вологодская область
Псковская область
Новгородская область
Приволжский ФО
Cаратовская область
Cамарская область
Республика Мордовия
Республика Татарстан
Республика Удмуртия
Нижегородская область
Ульяновская область
Республика Башкирия
Пермский Край
Оренбурская область
Южный ФО
Ростовская область
Краснодарский край
Волгоградская область
Республика Адыгея
Астраханская область
Город Севастополь
Республика Крым
Донецкая народная республика
Луганская народная республика
Северо-Кавказский ФО
Северная Осетия Алания
Республика Дагестан
Ставропольский край
Уральский ФО
Cвердловская область
Тюменская область
Челябинская область
Курганская область
Сибирский ФО
Республика Алтай
Алтайcкий край
Республика Хакассия
Красноярский край
Омская область
Кемеровская область
Иркутская область
Новосибирская область
Томская область
Дальневосточный ФО
Магаданская область
Приморский край
Cахалинская область
Писатели Зарубежья
Писатели Украины
Писатели Белоруссии
Писатели Молдавии
Писатели Азербайджана
Писатели Казахстана
Писатели Узбекистана
Писатели Германии
Писатели Франции
Писатели Болгарии
Писатели Испании
Писатели Литвы
Писатели Латвии
Писатели Финляндии
Писатели Израиля
Писатели США
Писатели Канады
Положение о баллах как условных расчетных единицах
Реклама

логотип оплаты

.
Произведение
Жанр: ФантастикаАвтор: Анастасия Жирнякова
Объем: 37484 [ символов ]
Нить моей жизни
Шаг навстречу своему страху – шаг
в правильном направлении.
(автор не уточнён)
 
Я есть только потому, что есть он. Мой создатель. Единственный мой человек.
Я жива только тем, что он жив. Если бы не это – давно бы уже умерла.
Я знаю, так говорить глупо, но, тем не менее, это правда.
Мой создатель не оставил мне шанса на жизнь, если он умрет.
Он сам запрограммировал меня так, чтобы моя жизнь и состояние моего физического тела всецело зависели от него. Все те же самые раны, которые получает он, получаю и я. Так что в моих интересах следить за тем, чтобы их не было.
Именно поэтому я – идеальный телохранитель.
 
***
Сегодня, в одиннадцать часов шесть минут, когда я читала, уютно расположившись в угловом кресле столовой, мой палец внезапно обожгла сильная боль. Указательный на левой руке. Я невольно отдёрнула руку от книжных страниц, гладких под прижимающей их ладонью.
– Тц… Ай! – негромко раздалось из-за приоткрытой двери.
Виктор был занят приготовлением обеда – как обычно, на одного. Меня он сконструировал так, чтобы еда мне не требовалась.
– Ты порезался? – крикнула я на кухню.
– Не опять, а снова! Пожалуйста, не начинай по этому поводу! – донесся до меня голос Виктора.
– Третий раз за неделю. Будь осторожнее, я прошу тебя.
– Я и так осторожен! Чёрт вас всех подери…
– Мои пальцы заживают дольше твоих.
Это была техническая недоработка и чистая правда – полу-искусственный материал, из которого производилось тело киборга (мое тело) не подлежал излечению при помощи кровеносных телец – аналога человеческой иммунной системы у него не было. Материал срастался сам путем того, что волокна постепенно проникали друг в друга. Я посмотрела на два других своих туго замотанных мед-изолентой пальца. Как же долго это все происходит.
– Мне это прекрасно известно, – ответил Виктор, внося в столовую тарелку греческого салата, – Я же сам тебя такой создал. Прости. Но не заказывать же всякую гадость из ресторана, если есть деньги на свежее, к тому же я очень люблю готовить.
– Мне это прекрасно известно, – в тон ему ответила я.
За три года с тех пор, как я «родилась» и стала жить в доме у своего создателя, я успела выучить назубок все Викторовы привычки (у киборгов момент подключения зовется «рождением» – с той только разницей, что осознаем мы себя впервые не в детском, а сразу же в своем постоянном теле; и это, надо заметить, весьма интересный процесс) – все, вплоть до манеры покусывать ногти во время стресса. Эта его привычка первые полгода постоянно портила мой маникюр, пока Виктор усилием воли не отучился от нее, чтобы не делать мне постоянно новые ногти в лаборатории (где он числился внештатным сотрудником, занимая при этом далеко не последнюю должность). Ему приходилось синтезировать их по ночам – днём это привлекло бы слишком много внимания, да и график работы не позволял. Но даже ночью, когда все коллеги расходились по домам, у него на это порой не было времени.
Ещё одним профессиональным занятием Виктора – Вика, как он сам себя просил называть – были убийства. Киллер – вот кем он был. Им он делался вечерами, ночами – или когда было нужно, превращаясь в сурового и молчаливого одиночку. В остальное время – набегами работал в лаборатории, где «родилась» не только я, но и многие другие киборги, заказанные кем-нибудь для личных целей, промышленности и сферы услуг. Лаборанты легко и охотно подчинялись ему сразу по двум причинам – из-за своих должностных обязанностей и из-за его интеллекта, значительно превосходящего способности среднего человека. Днём Вик легко и охотно руководил ими – если не отсыпался после очередного «клиента», конечно же.
Две жизни Виктора – разрушение и созидание – причудливо переплелись, не мешая друг другу.
И всё-таки убийства он считал своим главным делом.
Пока он убивал других, я следила, чтобы не убили его. Поэтому почти всегда находилась рядом. Как собака. Или жена. Слишком заботливая жена.
– За кем сегодня?
– Вечно ты интересуешься.
– А что в этом такого плохого?
– Тебе не следует знать.
– Хороший работник должен знать все разделы своей работы.
– Ты и так знаешь ее. Твоя работа – всецело и полностью охранять меня. А вот за кем мы сегодня идем – это уже не твоя, а моя работа, – возразил Виктор, отправляя в рот первую пригоршню салата на вилке.
– Ты иногда делаешься занудой, Вик, – ответила я, и наконец захлопнула книгу. После такого агрессивного выпада с его стороны на чтении было трудно сосредоточиться.
– Угу, – жуя, охотно кивнул мой создатель.
– А вдруг он вооружен?
– Они все иногда бывают вооружены. Будь готова.
– Я-то всегда готова. А вот готов ли ты? Мне ведь достаются твои раны, но не наоборот.
– Но не наоборот, – повторил Виктор, – А ты хотела бы, чтобы было наоборот?
– Нет, не хотела бы. Да, хотела бы.
– Почему нет и почему да?
– Нет – потому, что тогда ран на двоих стало бы вчетверо, а не вдвое больше. Да – потому, что тогда ты бы чувствовал мою боль. Как я твою.
– У тебя что-то болит, Адель?
В первый раз за последний месяц Вик назвал меня по имени. Это всегда многое значило – и для меня, и для него. Для нас обоих. Когда он обращался ко мне «Адель» – это говорило о том, что Вик не просто начинал волноваться, но и хотел показать мне, что он взволнован. Чтобы я не беспокоила его без повода лишний раз. Волноваться из-за других он просто терпеть не мог.
Я задумалась над ответом.
– Ты же не встроил в меня эмпатию, верно?
– Зачем тебе повторять за мной ещё и эмоции?
– Я даже не знаю, есть ли они у тебя. Давай об этом поговорим.
– Солнце моё, это неважно. Что у тебя болит? Нет, лучше так спросим: где?
– Нигде. Вернее, не могу объяснить, где. Это место, как я читала, люди зовут душой. Но никто из них не в курсе, как она расположена в человеке. Ты должен быть в курсе, создатель киборгов.
– У тебя заболела душа? – скептически отозвался Виктор, выскребая с тарелки последние дольки салата.
– Вик, мне неспокойно внутри.
– Провести тебе техосмотр? Может, это опять короеды?
– Никакие это не короеды. Ты знаешь сам, в прошлый раз из-за них я чувствовала себя совсем по-другому. Личинки этих жуков не ведут себя так, будто у тебя ноет душа.
– Так, ну-ка вот что. Я хочу, чтобы ты поняла. У тебя нет души. Как ты правильно догадалась, я действительно не встроил в тебя эмпатию. Эмпатия киборгам ни к чему!
– Кто мы такие, чтобы сочувствовать?! – сыронизировала я. Синтезатором почти всех разновидностей чувства юмора, не исключая иронии и сарказма, Вик для собственного развлечения не забыл меня начинить.
– Да нет же. Пойми. Твои эмоции были бы противоречием твоей механике. Они сбивали бы тебя с толку.
– Как сбивают тебя?
Вик нервно взъерошил свои коротко стриженые каштановые волосы.
– Ну, что-то вроде. Эмоции делают нас неидеальными. А ты идеальна. Поэтому у тебя не должна и не может болеть душа.
– А если она болит?..
Виктор смерил меня почти что презрительным взглядом и молча унёс тарелку на кухню.
– Вик, я не знаю тебя.
– Что-что? – выкрикнул Виктор сквозь шум воды из крана, под которой он мыл посуду.
– Я не знаю тебя, – повторила я, застыв в дверном проеме, – Как человека. Совсем.
– А это ещё что за новые глупости?.. – изумленно воззрился на меня Вик, обернувшись через плечо.
– Это не глупости. Это правда. Мне неизвестно о тебе практически ничего. О чём ты думаешь. Чем живёшь и чем дышишь.
– Кислородом. Я умоляю тебя.
– Не в смысле физически. Ты же понял меня. Как личность и как человек.
– Удивила. А чем еще человек, по-твоему, дышит?..
Вик поставил вымытую тарелку на полку и в упор посмотрел на меня. Мы оба одновременно отодвинули стулья у небольшого кухонного стола (синхронность действий входила в базовый набор программ телохранящего киборга) и разом сели на них друг напротив друга. Как соперники. Или как мировые лидеры на важных переговорах.
– Ты никогда не интересовался, чем живу и дышу я?.. – вопросительно утвердила я.
Вик как-то странно, слишком внимательно на меня посмотрел. В его светло-голубых глазах читалось что-то вроде «не может быть». Но он промолчал.
– Почти с рождения я чувствовала себя словно шарик.
– Шарик? – ошеломленно переспросил он.
– Да. Блестящий, красивый стеклянный шарик, висящий на ниточке. Такие бывают на ёлках под Новый Год. До тех пор, пока ниточка крепка и цела – он есть. То есть я – есть. Стоит только обрезать ее – бах! Шарик падает и разбивается. И от хрупкого стеклянного изваяния остаются осколки… Вик, моя ниточка – это ты.
Все это время Виктор слушал сосредоточенно, рисуя мысленный шарик. Но на последнем предложении он рассмеялся.
– Человек не может быть ниточкой киборга. Ты абсолютно самодостаточна как физический механизм. Тебе даже есть не надо. А тем более – знать кого-то. По задумке, во всяком случае, это должно было быть именно так…
Внезапно Вик оборвал свою мысль, и перебил сам себя на полуслове:
– Ты даже не киборг в полном смысле этого слова, если вдруг говоришь такое…
– Тогда кто же я? – полушутя уточнила я.
– Ты сейчас рассуждала, почти как… другой человек. И это странно. Надо будет на днях перепроверить твои настройки…
– Человек может быть ниточкой человека? – переспросила я, считая, что в этот момент могу себе позволить шутки ради сказать глупость.
Вик почему-то не рассмеялся. Он очень-очень серьезно заглянул мне в глаза и внезапно ответил:
– Да.
 
***
Между нами повисла странная тишина – натянутая, как леска на удочке у рыбака, который вдруг поймал рыбу. Вик заговорил:
– Когда-то очень давно я был влюблен в девушку. В настоящую, живую девушку из плоти и крови. Но такую же красивую, как и ты… Девушка умерла, спрыгнув с крыши… из-за меня.
– Ты довел ее?
– Не шути так. Для меня это важное воспоминание. И я не люблю возвращаться к нему… Нет, она бросилась не из-за меня, а вместе со мной. Мы были подростками и глупцами – вот почему я перво-наперво научил тебя различать ум и глупость. Мы хотели совершить самоубийство. Романтическое, как в «Ромео и Джульетте». Наши родители были против того, чтоб мы встречались. Я был из неблагополучной и бедной семьи, а её родители были привилегированны и богаты. Для неё свидания со мной означали падение, и её родители предпочли бы, чтобы она сделала другой выбор… Мне же, наоборот, не давали выбора – мать (и особенно отец) запрещали любые слишком сильные увлечения чем или кем угодно из мира, находившегося снаружи – вне нашей маленькой закрытой семьи. Они так поступали из ревности или я не знаю из-за чего… Однажды нас с ней обоих на сутки заперли по своим комнатам. Мне пригрозили, что не откроют дверь, пока я не пообещаю, что никогда не стану искать её. А если не пообещаю, сказали родители, – то они выкинут ключ.
Я сидел один в четырёх стенах, и мне было очень больно. Не просто до слёз – я чуть с ума не сошел. Катался по полу и выл, как недобитый зверь. Физически я был совершенно здоров. Но эмоциональная боль от разлуки была такая огромная, что не вмещалась во мне, вырывалась наружу, буквально раздирая мне сердце… Да что сердце!.. Всё тело болело и ныло так, словно тысячи железных крюков, вонзившись, рвали его на части. Словно миллион иголок одновременно впились в него. В каждую клеточку. В каждый нерв. Казалось, во мне кровоточил каждый сосуд.
Я решил разбить стекло и сбежать. Сбежать к ней. Она была моей ниточкой, без которой я не мог жить.
Когда я разбил и её окно, забравшись на четвертый этаж по пожарной лестнице, Милена спала. Она сильно испугалась, но потом обрадовалась, узнав меня. Она сказала мне то же самое – что её не отпускает боль, что она не может жить, если мы с нею не вместе, если наше общение под запретом.
Сильнее, чем смерти, я боялся её потерять. Я вдруг осознал, что мне теперь будет за эти дурацкие разбитые окна. Я представил, как к ней приставят охрану, как выпорет и пригрозит убить меня мой отец… Я струсил, что останусь теперь без нее, навсегда, отдельно… Меня пугало одно: случись наша окончательная разлука… что, если боль останется со мной навсегда?..
Я был дураком. И я предложил ей самоубийство.
Мы залезли на крышу десятиэтажного здания – я подумал, что этого будет достаточно. Поцеловались. Взялись за руки. И бросились вниз.
Милена разбилась насмерть. А я – всего лишь сломал себе обе руки, на которые инстинктивно попробовал приземлиться. И вырубился от этого. Догадайся, что было потом со мной.
– Я не знаю.
– Когда меня увозили на скорой, я был без сознания. Очнулся я в белом кубе. Потом разглядел: я лежу в больничной палате, беспомощный, в гипсе. И понял, что я не умер.
Первым вопросом я попытался узнать у них, где Милена. Когда мне ответили, что её больше нет… одной этой простой фразы, хотя я ничего не помнил и не видел ее умершей воочию, оказалось достаточно, чтобы причинить мне адскую муку. Будто меня полоснули огромным ножом через всё тело наискосок. Ниточка, как ты называешь это, была перерезана. Я не догадывался ещё, что такая рана восстановлению не подлежит.
Душераздирающей боли от злого ножа во мне было столько, что казалось: это количество выше предела человеческих возможностей. Такую пытку не сможет выдержать ни один живой человек. Но я почему-то выдерживал. Я чувствовал, что умираю – каждую секунду я умирал, и всё никак не мог умереть! Смерть не приходила ко мне, будто откладывая меня «на потом» – но страдания не кончались. Секунды, казавшиеся мне предсмертными, тянулись до бесконечности. Я жаждал единственного – не к жизни вернуться, нет! А чтобы все мои мучения закончились поскорее.
Но конца им не было видно.
Шли дни. Я пролеживал их в гипсе, беспомощный, как младенец.
Я не мог достать ни ножа, ни хотя бы ножниц, чтобы вскрыть себе вены и наконец-таки умереть, как мечтал. Я не мог даже достать до самих вен под слоями окаменевших бинтов.
Ревел я сутками напролет. Не мог оттолкнуть ложку, когда мне совали ее в рот, а после – не мог засунуть два пальца в горло и вызвать рвоту, чтобы попытаться умереть с голоду. Не мог отравиться лекарствами – родителям сообщили, что я буйный, и меня привязали к кровати, давая из препаратов только то, что, по мнению врачей, мне было необходимо. Но мне не помогали все их лекарства. Спасти меня от страданий могли только две вещи – моя собственная смерть или же воскрешение Милены.
Моя боль горела, как «вечным огонь», выжигая меня изнутри. Пока наконец я не проснулся однажды утром и не почувствовал, что она всё без остатка выжгла во мне.
За окном пели птицы – но я их не слышал. Вернее, это было странное, прежде незнакомое мне состояние: я слушал их трель, тупо вонзившись мыслью в это созвучие, но не получал от него обычного для людей удовольствия. Будь это хоть грохотание трактора – я бы слушал его точно так же, равнодушно и тупо. Мне было всё равно.
Неимоверным усилием из своего скованного положения я попытался повернуть голову, чтобы хоть краем глаза выглянуть из окна. Может быть, думал я, если мне удастся повернуть голову, то я смогу разглядеть среди веток этих поющих птиц… Не знаю даже, чем бы это мне помогло. Но в тот момент увидеть их, странно, казалось важнее всего на свете.
Я смог повернуть свою ватную голову на одеревеневшей шее. Я не увидел птиц. В окне были лишь кусочек неба и две ветки какого-то дерева. Но от этого вида я испугался совсем.
Небо было голубое, это я знал. А листья на ветках были почти наверняка зеленые – стояло лето; до осени, как я был почти что уверен, ещё далеко. Но я увидел серые листья на серых ветвях и тускло-серое небо. Все краски схлынули с мира, оставив мне лишь его невыразительные контуры. Я сам и всё, что я видел, словно колебалось в черном, густом тумане…
Медсестры стали замечать за мной странности. С того дня я часто просил их зажечь лампочку: мне было слишком темно. Даже когда за окном был безоблачный день, пелена моей депрессии мне застилала солнце. Но когда, уступая моим настойчивым просьбам, в палате включали свет, я смотрел прямиком на горящую лампочку и видел лишь тусклую нить вольфрама, накаляющуюся изо всех сил, но почему-то не делавшую мрачных стен моей комнаты светлее (хотя они, как я узнал, расспрашивая медсестёр, были кипельно-белыми).
Поле того случая я перестал испытывать чувства. Все до единого. Ни душевной нещадной боли, которой я так боялся, ни удовольствия, ни раскаяния, ни сожаления… Ни радости. Ни печали. Ничего больше нет во мне.
 
На похороны моей возлюбленной попасть я не смог – я был все ещё в больнице. Как только меня отпустили – отправился к ней на могилу. Долго, до полного истощения небольших сил, плакал там. Это были странные слёзы: я не чувствовал горя. Они просто текли по моим щекам – но и слёзы, и щёки эти были будто совсем не мои… Как искусственные, совсем как у тебя – понимаешь?
Когда понял, что больше не в силах рыдать – молча сидел там до наступления темноты. Рассматривал ещё не успевшие покрыться пылью искусственные венки, завянувшие живые цветы, которые никто не убрал, её прекрасный портрет, закрепленный над выбитым в безразличном камне слишком коротким промежутком из цифр… Я видел явные доказательства её смерти. Но так и не смог, не осмелился, не сумел поверить в то, что ее нет в живых. Я и сейчас даже до конца не верю им…
Вот почему я не стал встраивать в тебя эмпатор – он все равно не принес бы тебе никакого проку, а только занял бы лишнее место и утяжелил вес. С его помощью понимать во мне нечего.
Я уже убил одного человека, самого дорогого для себя человека, и чувствовал, что мне не остается ничего больше, как продолжать убивать и других, недорогих мне людей – ещё, ещё и ещё. А на что ещё я был годен?.. Поэтому я стал киллером. Я не мстил всем своим жертвам как будто бы за нее – теперь ты уже знаешь, что я не испытываю ни горя, ни радости, ни тем более негодующей жажды мести. Меня не колышет их смерть – только деньги, которые платят мне за мою работу. Благодаря тому, что я не испытываю чувств, мне несложно её выполнять.
 
***
Мы оба сокрушенно помолчали, отдавая дань умершей девушке Виктора.
Что именно я ожидала услышать, когда начинала с ним этот разговор – не знаю. Но точно не что-то подобное.
Где-то внутри у меня будто кошки теперь скребли. Кошкам хотелось наружу. Им, наверно, казалось, что только если они выпрыгнут в мир в виде новых вопросов, мы с ними сможем всё до конца допонять. Но слов не рождалось. И поэтому я ничего не сказала ему в ответ. Даже с места со своего не сдвинулась.
Спустя минуту или две мой создатель снова заговорил.
– Я украл у родителей деньги и убежал из дома. Я не хотел видеть больше ни их, ни весь этот чертов мир, ни свой город, в котором мне всё, до последнего кирпича, острой спицей вонзалось в сердце, опять и опять напоминая о ней. Поступил на врача, втайне надеясь, что там я найду рецепт исцеления для себя… Ведь мне хотелось спастись ото всего этого, очень хотелось. Но подходящего лекарства я не нашёл.
Дальше тебе известно. Попал стажёром в лабораторию по разработке киборгов, по ночам якшаясь с местной шпаной и авторитетами, которые стали поручать мне задания, видя, как метко я выучился стрелять в цель во время военной мед. подготовки и многочасовой практики на нежилом чердаке…
Я мог стрелять часами. Я пытался разбудить в себе злость. На родных, так жестоко в итоге поступивших с ней и со мной. На законы вселенной, по которым умирает один – а другой остаётся жить. На весь мир. На бога. И на себя самого.
Я стрелял и стрелял. Раз. Два. Три. И дальше до бесконечности. В голове становилось пусто – ни единой мешающей мысли. Только ощущение холодного металла курка под сведёнными пальцами – и напряжение во всем теле.
С каждой вылетающей пулей мое ненавистное прошлое как будто бы отдалялось от меня – шаг. Два. Три. И дальше – до бесконечности, я хотел бы, чтобы до бесконечности, чтобы ушло совсем, начисто, стерлось, растворилось в воздухе и исчезло из меня, изнутри. Выпотрошилось. Но нет!
…Я не успел поймать себя на том, после какого выстрела мое прошлое превратило меня в мишень – в дочиста прострелянную мишень, в канву самого себя, в дырку от воображаемого бублика. Пули летели из моего пистолета в развешенные по стенам нарисованные круги, но словно бы попадали мне в грудь, пробивали в ней бреши – пока эти бреши не слились в одну пугающую дыру размером с мою потерю… Я потерял свою душу тогда, и теперь знаю, где у каждого человека она находится. Это в районе ребер, я бы сказал – между ними, от ключиц и до солнечного сплетения. Где-то там. Не объяснить точнее. У тебя там бьётся механическое сердце и битком набито всяческих датчиков. Но эмпатора среди них нет… Знаешь, почему его нет среди них, моя девочка?
– Ты же уже сказал. Эмпатор занимает лишнее место, и утяжелил бы мой вес. А ещё – с его помощью понимать в тебе нечего.
Вик криво ухмыльнулся, не одобряя себя.
– Я соврал. На самом деле я сделал это из принципа… из принципа (может быть, идиотски звучащего по применению к тебе, прирожденному не-человеку, но…) гуманизма.
– Гуманизма? – переспросила я, – Но раз для каждого человека так важны его чувства, то разве гуманно его их лишать?
– Более чем. Я не стал встраивать в тебя эмпатическую систему и синтезатор эмоций, чтобы у тебя ни при каких обстоятельствах, никогда в жизни, ни единой секунды ТАК не болела душа. Ты не можешь испытывать чувства – ты просто думаешь, делаешь и живёшь. Ты счастливица. Вот и все.
 
***
– Собирайся, – вдруг добавил Виктор совершенно другим тоном, – Нам пора.
 
***
В прихожей Вик нацепил на голову свою подростковую серо-синюю шапку, и сразу сбросил лет десять на вид. Я обула высокие сапоги на устойчивых каблуках, и стала чуть-чуть выше Вика.
Молодой человек идёт куда-нибудь со своей девушкой – вот что, скорее всего, могли подумать про нас.
Вот и пусть.
 
***
– Вик, мне страшно,– сказала я по дороге к точке.
– Тебе… что?! – не поверил он, опять превращаясь в хладнокровного киллера, каким я знала его все эти три года.
– Я сказала, что я боюсь. За тебя.
– И давно это у тебя?
– Сегодня.
– Не надо.
– Чего – не надо?
– Ни говорить такого, ни бояться тем более. Тебе же ничего не грозит.
– Да, но грозит тебе. Что, если грозит именно тебе?! А я это чувствую?
– Чёрт, – Вик устало выругался. – Надо было тебя сегодня не брать.
– Почему? Я мешаю тебе?
– Потому что ты заболела, вот почему. Больных людей оставляют дома. Я бы вернулся и тебя подлечил.
– А что, если бы ты… Не вернулся?
Вик досадливо шмыгнул носом.
– Ты бы не узнала об этом.
 
***
Мы молча шагаем по пробудившимся улицам. Мимо нас многоцветно и многолико проносится толпа из киборгов и людей. Кто который – так сразу не отличить. Хотя нет, почему это. Не всегда. Вон мимо прошла молодая, очень полная девушка, с прыщами по всему лицу и засаленными волосами неопределенного цвета, собранными в «конский хвост». Эта – почти наверняка человек. Таких страшненьких киборгов люди обычно не делают.
– Вик?..
– Ч-т-о? – с усталым пренебрежением отозвался он.
– Можно задать вопрос?
– Говори.
– Скажи, а она…
На этом слове Виктор напрягся – он понял, о ком сейчас пойдет речь, хотя имени Милена я не произнесла.
– …была на меня похожа? Вернее, я на нее?
Я невольно провела рукой по своим густым и длинным распущенным волосам цвета горького шоколада.
Виктор негодующе хмыкнул, потом вздохнул. Первое было его привычкой маской – почти всегда раздражённый, прагматично настроенный циник. Второй, вздохнувший, был настоящий Виктор.
– Ты ее точная копия.
От неожиданно-искреннего ответа, на который я – как там Вик говорил, в глубине… всё же души?.. – очень сильно надеялась, и которого при этом совершенно не ожидала услышать, я споткнулась. Да так, что чуть было не подвернула ногу. Несколько прохожих невольно обернулось на нашу пару.
– Тише ты, нас могут запомнить!!! – почти не разжимая губ, шепнул мне профессиональный киллер, – Если бы у меня было время в запасе, я бы сейчас же развернулся и отвел тебя домой, под замок. Не спрашивай у меня ничего больше и лучше вообще не говори ни о чем, если это не касается дела.
– Касается, – не удержалась я. – Вик, это – касается. Нас двоих. Тебя и меня. Почему ты не говорил раньше?
Вик разъярённо выдохнул воздух – на улице было не то чтобы холодно, но у него аж пар пошел из ноздрей. И всё-таки он ответил, не перейдя на крик:
– Я сказал тебе. Об этом. Сейчас. А теперь все. По-мол-чи!!!
 
***
Так вот, значит, кто я для него такая. Я для него Милена.
Неужели же я для него – Милена? Неумирающая, ничего не чувствующая, идеальная кукла, с которой безопасно ходить по улицам даже киллеру и нескучно поговорить даже снобу?!
Он сделал меня такой. Сам, я его не просила.
А вдруг он любит меня? Любит меня, как её???
У людей это чувство называется на удивление коротко и конкретно – «любовь». Не мог же он создать киборга, как две капли воды похожего на его возлюбленную, и не испытывать к нему чувств? Но может, и мог?! Он же сам говорит, у него их давно уже нет совсем.
Однако если я кажусь ему той самой Миленой, то почему он со мной почти всегда злобен, придирчив, въедлив?.. Разве таким бы он был с ней? Разве не вел бы себя иначе? В книжках с любимыми люди ведут себя чаще всего иначе…
Знаний о человеческой психо-логике, почерпнутых мною из базовой программы и книг, мне категорически не хватало, чтобы разгадать эту загадку. Но скоро мои мысли переключились на другое. Проявившее сегодня утром внезапное чувство тревоги внутри не исчезло – оно нарастало. Значит, произошло ещё не все самое худшее из того, что должно было произойти – что-то ждало нас там, на крыше сияющего вымытыми окнами небоскреба, где располагалась наша сегодняшняя точка, потому что Виктор смерил его высоту беглым взглядом и сказал мне полушепотом:
– Пришли.
 
***
– А… де… ль… – прошептал Виктор, истекая кровью от многочисленных пулевых ран.
На крыше заданного нам небоскрёба нас расстреляли в упор. Кто-то решил избавиться от слишком успешного киллера, и подстроил засаду. Свои? Конкуренты? А может, защитники жертвы? Теперь нам уже не узнать.
Я лежала в каком-нибудь метре от Виктора, точно так же, как он – вся в крови. В прозрачной, слегка синеватой, киборговой крови. Я не справилась со своей ключевой миссией из-за рассеянности. Так никогда не случалось со мною раньше. Но так случилось сегодня. Сегодняшнее утро и волнительное объяснение, так странно, произошли не когда-нибудь там, далеко, в глубине дней, уплывающих в воронку Небытия и остающихся слепком воспоминаний – а именно что сегодня. Хотя казалось: тысячу лет назад.
Стало ли причиной такой неудачи то, что я волновалась? Или же я волновалась, неизбежно предощущая её? Теперь нам уже не узнать.
Я не могла двигаться, чтобы позвать на помощь. Раны болели. Нет, то болели не раны – то ныла моя изрешечённая душа. Хоть Вик и говорит, что её у меня вовсе нет. Он, наверное, немножко ошибся. А может, за эти три года так привык думать, называть и подспудно считать меня человеком, что я впитала энергию этих мыслей, и стала живой. Теперь нам и этого тоже уже не узнать.
– А… де… ль… – прошептал Вик ещё раз.
Он тянул ко мне левую руку, чудом оставшуюся не простреленной. В ней была капсула. Нет, не капсула. Свёрток. Это была записка.
Запутавшимися друг в друге пальцами левой руки, которая и у меня оставалась целой, я не сразу, не без труда развернула её.
 
***
«Адель!
Если ты это читаешь – значит, я решил тебе рассказать всё то, чего не рассказывал никогда…»
Дальше, выстроенный хронологически, следовал тот же рассказ, который я услышала утром от Вика. Записка заканчивалась так:
«Я потерял её, и это слишком дорого мне обошлось. Её смерть надломила меня. Я больше не мог позволить себе потерять ту, которую так сильно люблю.
Вот почему, быстро разочаровавшись в классической медицине, на втором курсе я перевёлся на биокибернетический факультет.
Вот почему я специально искал – и нашёл! – работу в лаборатории, где делали не стандартных, как на заводе, а именно заказных, уникальных киборгов.
Я мечтал воскресить Милену, без которой мне не было жизни – и эта мечта вела меня сквозь лишения и сквозь года, давая последнюю надежду на искупление моей невыносимой вины.
Вот почему я создал тебя.
Вот почему я запрограммировал твое тело так, что ты получаешь только мои раны – и ни в коем случае не проживёшь на этом свете меньше, чем я.
Пока я жив – Адель, я не потеряю тебя.
Я больше никогда не потеряю тебя.
Прости меня только за то, что ты точно умрёшь – сразу же вместе со мной. Ты заслуживаешь вечной жизни, как и Милена – и я приложил всю силу ума, чтоб найти способ и сделать это. Но учёные в наш перенаселённый век всё ещё не умеют генерировать вечную жизнь. Даже у киборгов.
Если ты это читаешь – значит, я скоро умру. Такие вещи рассказывают перед смертью. А это значит, умрёшь и ты. Прямо сейчас. Будь готова. Это случится вот-вот.
Когда я писал это – я, не поверишь, чувствовал, что ты должна будешь успеть дочитать. Не могу объяснить, как. Терпеть не могу предчувствий – за то, что они сбываются, какими бы ни были. Но сейчас я надеюсь: оно не подведёт меня.
Наверное, я люблю тебя. Уже не Милену – тебя. Поэтому и живой.
Прости же меня ещё раз, Адель – что в переводе с арабского означает «преданная».
 
***
Я выронила из ослабевшей руки развёрнутую записку Вика.
Ну вот. Ты писал её, думая, что никогда не расскажешь мне эту историю – вслух не решишься. А утром ты почему-то решился – и рассказал мне это всё без записки.
Тогда зачем же ты всё-таки показал мне её?
Чтоб наконец признаться в любви – о, на это духу у тебя не хватило, не так ли?!
Но только теперь оказалось, что ты дважды соврал мне, Вик. Причина была вовсе не в весе эмпатора, и не в том, что с его помощью понимать в тебе якобы нечего. И даже не в том, что ты якобы хотел поступить гуманно и сделать так, чтобы у меня никогда болела душа.
Вот правда, вся: ты был трусом, Вик. Ты всегда боялся исключительно за себя.
Ты боялся, что если я стану чувствовать – то всегда буду требовать от тебя большего. Откровенности. Понимания. Взаимности. На это ты не был готов.
Ты боялся, что если и я тоже умру – то твоя тогдашняя боль повторится. Всепоглощающая. И что во второй раз ты не сможешь её пережить.
Ты боялся ещё и смерти – и, пытаясь представить себя её властелином, причинял её всем другим. Киллер. Вот в кого превратился ты.
Телохранитель. Вот кем ты сделал меня. Чтобы тебя самого как можно дольше не коснулся твой худший кошмар – твоя неизбежная смерть.
И тем не менее, несмотря ни на что, ты – мой единственный человек.
Ты – моя единственная чистая правда. Ты – моя самая честная ложь.
Ты – нить моей жизни.
Вик, я люблю тебя.
 
***
Небо хмурится надо мной, будто в нём погасили свет.
 
***
…Я открываю глаза и вижу перед собой белые стены, выбеленный потолок. Гладенькие и ровные – не за что зацепиться глазу, просто до тошноты! Кажется, я в больнице.
– Доброе утро. Как вы себя чувствуете? – склоняется надо мною чьё-то незнакомое мне лицо.
– Что… Где?.. – звуки моего голоса почти что бессвязны, у меня получается лишь шептать.
– Не беспокойтесь, вы находитесь в государственной клинике №375. Вы были в коме почти четверо суток, – успокаивает меня врач (наверное, это он).
Он не понимает меня. Я не спрашиваю, где я нахожусь. Я спрашиваю о Вике.
– Где… Он?.. – наконец удается еле слышно произнести мне.
– Ваш спутник… К сожалению, я должен сообщить вам печальную весть. Мы сделали всё, что было в наших силах. Он потерял слишком много крови. Спасти его не удалось.
Я невольно отвожу глаза от сочувствующей мины на незнакомом лице. Никогда не думала, что сострадание может быть до такой степени неприятным.
– Я, пожалуй, оставлю вас… Постарайтесь поспать. Я зайду во второй половине дня, – с этими словами врач удаляется.
 
***
Вик умер. Не может этого быть.
Глупость какая-то.
Вик умер. А я? Я тоже должна была умереть. Вместе с ним. Мы ведь иначе – никак. Мы ведь не можем с ним порознь – и чтоб оставаться в живых. Ну, просто не может этого быть.
Я, наверно, уже не жива, и мне всё это снится. То есть видится – там, в Раю. Вик говорил, что существует рай. Раз для людей – то, может быть, и для киборгов? Может быть, рай – это белые стены и незнакомые лица. Как здесь. Может, весь рай такой. Почему бы и нет.
Хотя нет. Здесь совсем не похоже на рай. Значит, я жива. Наверное, Виктор всё-таки жив. Тогда этот врач солгал мне. Но зачем же ему было лгать?
Вдруг он просто ошибся?
Хотя нет. Врачи ведь не ошибаются о таком. Если человек мёртв – тут уж не ошибёшься.
Ничего не понимаю. Решительно ничего.
Хоть бы они ошиблись.
 
***
Зная, что я пока не могу ходить, медсёстры принесли мне фотографии для опознания из морга. Пришли ко мне почему-то вдвоём, хотя отлично справилась бы и одна. Наверное, в одиночку такое показывать тяжелее.
На всех фотографиях был Вик. Именно Вик. С разных ракурсов. Неживой.
Меня попросили назвать или хотя бы каракулями написать на бумажке в качестве небольшой анкеты его имя, адрес, а также контакты родных, которых следовало известить о проведении похорон.
Здоровой левой рукой я нацарапала: «Виктор». Приписала фамилию – ту, которую он мне называл. Только теперь подумала: возможно, ненастоящую.
Строкой ниже – пункт два. Адрес нашего дома занял у меня не меньше минуты.
И ещё ниже – получившийся косоватым прочерк. Третьего Вик никогда мне не сообщал.
 
***
Врач оказался верен своему слову – и зашел во второй половине дня.
– Как вы чувствуете себя?
– Как… Вик… – прошептала я.
– К сожалению… – и врач торопливо скорчил всё ту же понимающую гримасу, думая, что я недопоняла его в первый раз.
Но это был не вопрос. Я ответила.
Я сказала ему, что чувствовала себя, как Вик.
Я чувствовала себя умершей.
 
***
Я сижу на краю небоскрёба. Болтаю ногами. Мне кажется, это смешно – так играть с опасностью. Но после перенесённого я позволяю это себе.
Мне больше некого охранять. Некого беречь и любить. Нет человека, ради которого стоило бы жить дальше. Я не справилась со своим заданием – и потеряла его.
У меня теперь есть только одна в мире вещь – выбор. Выбор, что делать дальше. Не считая невыразимой боли, которая теперь у меня тоже есть. Она стала неразлучна со мною. О, теперь-то я понимаю, о чём говорил Вик!.. Боли даже с избытком – целая грудная клетка пропитана ею. Всё в точности, как он тогда описал: от ключиц и до солнечного сплетения. Полная душа через край.
Заключённая в моём теле пытка кажется мне смертельной. Но это неправда. Удивительно, что с этой сказочной болью я уже прожила все те долгие несколько месяцев реабилитации (и хотя я была киборгом – врачи взялись за меня основательно, как за человека). Ни разу не оказалось, что я могу умереть только лишь оттого, что у меня разрывается нечто невидимое, нематериальное, практически несуществующее – и всё-таки ощутимое там, внутри. От такого не умирают.
Всё это доказывает одно.
Раз я жива – я могу жить и дальше. Жить сквозь это всё. Правда, я не знаю, зачем. Я не знаю, для чего мне жить вообще – и для чего мне жить так, терпя эти мучения, которые, может быть, не пройдут. Ведь не воскреснет же Вик. Что, если боль останется со мной навсегда?..
Говорил. Кажется, кто-то уже мне говорил эту фразу. И он, говоривший, тоже боялся, что подобное – навсегда. Из-за комы у меня частичная амнезия – я иногда забываю какие-то вещи. Вот и сейчас я не могу вспомнить, кто и когда рассказывал мне о подобном страхе. Кто-то. Не помню, кто.
Но зато я помню ещё и другое: что боль у того человека потом исчезла. Он боялся умереть от неё, но раз он со мной говорил – значит, он точно был живой. А значит, боялся он зря.
Какая же глупость в таком случае верить в это. Верить в свой страх – вот что есть самая настоящая глупость. Почему меня не научил этому Вик?..
Чему, кроме боли, он в итоге меня научил?
Я сижу на краю небоскрёба. Болтаю ногами. Раздумываю о собственной жизни. Посматриваю вниз. Посматривать вниз – очень страшно. До того, что аж кружится голова. Но смотреть в своё будущее мне сегодня страшнее. Жить по сравнению со смертью иногда гораздо страшней.
Я могу умереть – чтобы раз и навсегда избавиться ото всей этой пытки. Но в таком случае я не узнаю, что будет дальше. Может быть, что-то изменится. Может, останется прежним. За плохим, говорят, рано или же поздно наступит хорошее. А за хорошим – снова приходит плохое. Может, вся жизнь такова. Почему бы и нет.
Во всяком случае, уже изменилось одно: мне очень больно, но я стала чувствовать себя будто проснувшейся от тяжелого, странного сна – в котором я была чьим-то телохранителем, и умерла вместе с ним. Сна, в котором, лишь смутно помню, были оружие, тренировки и боевые задания, а ещё – дом, книги, Вик… Мои высокие сапоги. И его серо-синяя шапочка. Было ли это когда-нибудь вообще?
Ветер взъерошивает мне волосы. Я убираю их за уши и думаю: воздух, вот он – настоящий.
Сегодня я выписалась наконец из больницы – и стала свободна, как птица, как ветер, которым никогда не указывают, куда и как и с какой скоростью им лететь. Сегодня, сидя на крыше того же самого небоскрёба, где убили нас с Виком много недель назад, я могу выбирать то, каким будет моё завтра.
Может быть, этот выбор был просто невидим – но на самом деле был у меня всегда.
Наверное, он был и у Вика. А Вик его попросту избежал.
Я перестаю болтать ногами, встаю в полный рост на парапете и замираю, глядя на стоящие в пробке крохотные автомобили внизу. Я, наверно, просто всесильна – если я могу выбирать даже между Жизнью и Смертью.
Шаг вперёд – и передо мною откроется Бездна. Вечность. И Смерть. Не иллюзорная смерть от фантомной боли – а настоящая смерть.
Шаг назад – и передо мною откроется Мир. Мгновение. И Жизнь. Не иллюзорная жизнь подвешенного на ниточке новогоднего шарика – а настоящая жизнь.
Я смотрю себе под ноги.
Высоко.
Боль, кажущаяся смертельной, продолжает кромсать изнутри.
Я смотрю себе под ноги. Долго.
И делаю шаг.
Copyright: Анастасия Жирнякова, 2019
Свидетельство о публикации №383607
ДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 08.06.2019 13:10

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить рецензию или проголосовать.
С днем рождения!
Людмила Клёнова
Расскажи мне...
Любовь Кулагина
Не надо раздражать Аллаха
МСП "Ноый Современник" представляет
Валентина Тимонина
Лицезрейте, господа
Как стать автором книги всего за 100 слов
Положение о проекте
Общий форум проекта
Остап Бендер в наши дни
О возобновлении выпуска наших журналов
Об издательской деятельности на портале и особых наградах за возобновление выпуска журналов
Мнение...Критические суждения об одном произведении
Виктор Лидин
Отпустила б ты...
Читаем и обсуждаем.
Презентация книги Михаила Поленок
"Не ради славы…"
Устав, Положения, документы для приема
Билеты МСП
Конкурсы 2022 года
Дипломы Номинатов конкурсов МСП 2022 года
Форум для членов МСП
Состав МСП
"Новый Современник"
Планета Рать
Региональные отделения МСП
"Новый Современник"
Льготы для членов МСП
"Новый Современник"
Реквизиты и способы оплаты по МСП, издательству и порталу
Организация конкурсов и рейтинги
Литературные объединения
Литературные организации и проекты по регионам России
Литературное объединение
«Стол юмора и сатиры»
Общие помышления о застольях
Первая тема застолья с бравым солдатом Швейком:как Макрон огорчил Зеленского
Комплименты для участников застолий
Cпециальные предложения
от Кабачка "12 стульев"