Наши юбиляры
Николай Вуколов
Поздравления юбиляру
Награды и достижения
Видеоклипы Николая Вуколова на YouTube








Главная    Новости и объявления    Круглый стол    Лента рецензий    Ленты форумов    Обзоры и итоги конкурсов    Презентации книг    Cправочник писателей    Наши писатели: информация к размышлению    Избранные блоги    Избранные произведения    Литобъединения и союзы писателей    Литературные салоны, гостинные, студии, кафе    Kонкурсы и премии    Проекты критики    Новости Литературной сети    Журналы    Издательские проекты    Издать книгу   
Мнение. Критические суждения об одном произведении.
Читаем и критикуем.
Презентации книг
наших авторов
Анна Гранатова
Фокстрот втроем не танцуют.
Приключения русских артистов в Англии
Вход для авторов
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Сделать стартовой
Добавить в избранное
Наши авторы
Знакомьтесь: нашего полку прибыло!
Первые шаги на портале
Правила портала
Новости и объявления
Блиц-конкурсы
Тема недели
С днем рождения!
Клуб мудрецов
Наши Бенефисы
Книга предложений
Справочник писателей
Писатели России
Центральный ФО
Москва и область
Рязанская область
Липецкая область
Тамбовская область
Белгородская область
Курская область
Калужская область
Воронежская область
Северо-Западный ФО
Санкт-Петербург и Ленинградская область
Мурманская область
Архангельская область
Калининградская область
Республика Карелия
Вологодская область
Приволжский ФО
Cаратовская область
Cамарская область
Республика Мордовия
Республика Татарстан
Нижегородская область
Пермский Край
Южный ФО
Ростовская область
Краснодарский край
Волгоградская область
Город Севастополь
Республика Крым
Северо-Кавказский ФО
Северная Осетия Алания
Уральский ФО
Cвердловская область
Тюменская область
Челябинская область
Сибирский ФО
Республика Алтай
Республика Хакассия
Красноярский край
Омская область
Новосибирская область
Кемеровская область
Иркутская область
Дальневосточный ФО
Магаданская область
Приморский край
Cахалинская область
Писатели Украины
Писатели Белоруссии
Писатели Молдавии
Писатели Казахстана
Писатели Узбекистана
Писатели Германии
Писатели Франции
Писатели Литвы
Писатели Израиля
Писатели США
Писатели Канады
Журнал "Фестиваль"
Журнал "Что хочет автор"
Журнал "Автограф"
Журнал "Лауреат"
Положение о баллах как условных расчетных единицах
Реклама

логотип оплаты

.
Произведение
Жанр: РассказАвтор: Алик Затируха
Объем: 31398 [ символов ]
Чтиво
Cамолёт пошёл на посадку.
– Что это там торчит повсюду? – спросила Галина Ивановна, глядя из иллюминатора на землю.
– Это нефтяные вышки, – ответил Фёдор Павлович. – Эмират буквально плавает на нефти. Отсюда и процветание. Уровень жизни в нём ещё выше, чем в разлюбезной тебе Швейцарии.
– В разлюбезной мне Швейцарии от религиозного фанатизма и диктатуры и следов не осталось. А здесь, может быть, и прогуляться нельзя будет без корана подмышкой и портретика эмира на груди.
– Какие у тебя замшелые представления об Аравийском полуострове! Да в этом эмирате, я уверен, в сто раз больше цивилизации, чем в какой-нибудь Костроме.
– В «какой-нибудь Костроме» не заставляют паранджу носить!
– И здесь тебя не заставят её носить. У них дифференцированный подход к своим гражданам и туристам. Их обычаи нам не указ. Носи что хочешь.
– А мини-юбку всё-таки не моги!
– Моги – если это у тебя всё ещё юбка, а не только поясок от неё…
 
Писатель Фёдор Павлович Куценко и его жена Галина Ивановна готовились ступить на землю одного из аравийских эмиратов.
 
Галина Ивановна всё время была против этой турпоездки. Она предпочла бы ещё раз побывать в Швейцарии, Италии или странах Бенилюкса. Но бал в семье правил Фёдор Павлович и он настоял на своём. Настоял не прихоти ради. Эта поездка была необходима ему для непосредственного художнического осязания Аравии – в её жарких песках и прохладных оазисах предстояло действовать героям «Кровавой лужи-4».
 
В «Кровавой луже-3» Денис Богатырёв и Вера Жаркая уже наворочали делов в Европе. Банду «Лысого» они гоняли не только по Швейцарии, Италии и Бенилюксу. Его правую руку, «Косолапого», Вера с Денисом достали только на Шпицбергене, где тот пытался укрыться от них в одной из шахт. Читателям хорошо запомнился финал этой погони: «…А потом, напару управляя громоздким угольным комбайном, они загнали его в глухой торец штрека. Упершись спиной в неубранный пласт угля, «Косолапый» инстинктивно отгородился руками от бешено вращающейся фрезы комбайна. Их тут же оторвало. В болевом шоке «Косолапый» склонил голову вперёд – и вот уже она звонко застучала по стенам тоннеля, как шарик пинг-понга по теннисному столу. А еще через мгновение все оставшиеся обрубки, обрезки и ливерные части «Косолапого» были тонко размазаны по сверкающему антрациту в сочащуюся кровью и лимфой пасту. «Смотри, Денис», – устало улыбнувшись, кивнула Вера на радиатор агрегата. На нём лежал указательный палец «Косолапого». Он ещё время от времени изгибался, будто шаловливо маня к себе кого-то. Весело рассмеявшись, Денис и Вера выключили фары комбайна и надолго прильнули друг к другу…»
 
В заключительной главе «Кровавой лужи-3» был намёк – где её отдохнувшим героям предстоит учинять справедливое возмездие в дальнейшем: Денис купил на барахолке Тишинского рынка подержанный тюрбан, а Вера в «Букинисте» на Арбате – самоучитель арабского языка. Но сначала на Аравийском полуострове следовало побывать автору их похождений.
 
Да, уже в аэропорту было заметно, что цивилизация в эмирате, подобно только что сорванному персику, была свеженькая, крепенькая, с капельками искусственной росы на всех своих ярких, блестящих боках. Такое дивное сооружение, как этот аэровокзал, Костроме и в конце века едва ли удастся заполучить. А такого толкового, вышколенного персонала, как погранслужба и таможенники эмирата, в Костроме… Впрочем, даст бог, Костроме никогда не стать ни пограничным городом, ни столицей, и это извинит отсутствие во всех её присутственных местах служителей такой породы.
 
Все аборигены были приветливы, даже ласковы с гостями – будто праздником для их маленькой страны стал приезд сюда каждого из них. И всё-таки турист с чутким глазом мог разглядеть одинаковую печаль на лицах всех коренных жителей эмирата: вот уже почти год прошёл с того злополучного дня, как занедужила любимая дочь Его Величества, гордость и украшение государства, умница и красавица – принцесса Айналайн. Два десятка врачей со всего света во главе с Нобелевским лауреатом по медицине пользуют её, но никак не поправляется лучший из аравийских цветков – сохнет и сохнет.
 
…Бережно, благодарно, как сувенирный пряник или «матрёшку», взял таможенник в руки паспорт Фёдора Павловича. Писатель, восхищённо оглядываясь вокруг, вполголоса делился первыми впечатлениями со стоящей за ним Галиной Ивановной: «Вот видишь, как тут всё славно, а ты – дикость, религиозный фанатизм…» Он не видел, что выражение лица таможенника, раскрывшего его паспорт, стало таким, каким оно бывает у человека за мгновение до крика: «Гол!» или «Эврика!» И уж подавно не заметил, как тот нажал на какую-то потайную кнопку.
 
Фёдор Павлович как раз говорил Галине Ивановне: «Как у них всё отлажено, как всё по-людски…» – когда к нему незаметно подошли трое в штатском, грубо выдернули из очереди туристов, почти бегом поволокли к машине с тонированными стёклами, затолкали в неё и куда-то повезли.
 
Как и Вера Жаркая, Фёдор Павлович знал пока только одну фразу по-арабски, да и ту очень нетвёрдо: «Считаю до трёх – если ты, осёл аравийский, не скажешь, где тут ближайший колодец, я тебе и второе ухо отрежу!..» Она могла бы только обострить возникшую ситуацию, поэтому он молчал, не брыкался, уверенный, что в том учреждении, куда его привезут, инцидент быстро обернётся каким-нибудь недоразумением, и высшие руководители местных компетентных служб с пышными восточными извинениями отпустят его на свободу, предоставив чете Куценко, в качестве компенсации за моральный ущерб, право дополнительного трёхдневного бесплатного проживания в лучшем отеле эмирата.
 
Машина летела из аэропорта по гладкому, как зеркало, шоссе. Сидеть Фёдору Павловичу в её зарешеченном отсеке было просторно и удобно, только вот не видел он ничего сквозь тёмные стёкла.
 
«Интересно, какие у них околотки? – хватало у него душевного равновесия и задора думать о возможном своём недолгом местопребывании. – Камеры, вероятно, одноместные – с мягкой тахтой, кондиционером, телевизором и холодильником. Наверное, уже и компьютеры в каждой…Коврик, понятно, молитвенный – куда же здесь без него. Позолоченная стрелка на полу, указывающая направление на Мекку…» Он даже усмехнулся про себя: пусть хоть сколько будут держать его в такой камере, а в ислам он всё равно едва ли обратится.
 
Но не довелось Фёдору Павловичу узнать, как обустроены образцово-показательные околотки эмирата.
 
После сильного толчка он долго катился по крутой лестнице куда-то вниз, в темноту. Упав в неё, некоторое время ничего не ощущал, кроме боли в побитом ступеньками теле и удушливого смрада вокруг.
 
Когда глазам стало хватать и того лучика солнечного света, который с трудом протискивался сквозь маленькую дырку где-то наверху, Фёдор Павлович огляделся и с ужасом понял: это «зиндан» – примитивная подземная тюрьма Востока, гнусное порождение варварских времён средневековья.
 
Вот пыль, поднятая его падением, снова улеглась на глиняный пол, и он стал различать в сумраке подземелья других его узников. Некоторые из них высохли как мумии и ни на что уже не реагировали. Те, в чьих глазах интерес к жизни угас ещё не совсем, робко, на коленях, приближались к Фёдору Павловичу, но поняв, что поговорить не удастся, отползали обратно в свои вонючие уголки.
 
Нашёл себе такой уголок и Фёдор Павлович, сел там и стал лихорадочно думать, что же это за чертовщина такая с ним творится?
 
Через некоторое время снова зловеще заскрипела та дверь, в которую его втолкнули. Вошёл босой араб в коротких, по колено, шароварах. Его обнажённый торс был мускулист и волосат, маленькие глаза смотрели исподлобья. В одной руке он держал большие клещи, в другой нёс жаровню, в которой пламенела высокая горка раскалённых угольков.
 
Поняв, кто и зачем пришёл, один из узников темницы коротко вскрикнул, стал быстро-быстро переползать с одного места на другое, рвать волосы на голове и посыпать её пылью с пола. Пришедший молча выволок его на середину «зиндана», накинул ему на запястья рук петлю веревки, перекинутой через укреплённый в потолке блок, натянул эту верёвку так, чтобы ноги бедолаги оторвались от пола, пошуровал клещами в жаровне, подставил её под голые подошвы страдальца, а клещами стал вырывать у него по одному зубы из верхней челюсти. В нижней у пытаемого уже ни одного не осталось.
 
Не надо было знать языка, чтобы догадаться, что означают короткие крики, которыми обменивались палач и жертва после каждого вырванного зуба: первый добивался признания в чём-то, второй упорно отрицал свою вину.
 
Но вот, когда палач, крякнув от натуги, вырвал у несчастного последний зуб, тот вдруг крикнул что-то в другой интонации, чем прежде, и согласно закивал головой.
 
«Что же это он так? – даже с помутнённым от увиденного сознанием Фёдор Павлович оказался всё-таки способен констатировать нелогичность поведения пытаемого. – Или, не согласись он с обвинением и сейчас, его ожидали бы ещё более страшные пытки? Какие? Вырывание ногтей со всех конечностей?»
 
Фёдор Павлович почувствовал острейшее желание признаться сразу и во всём. Но в чём, черт побери, он должен покаяться? За что его повязали эти абреки в аэропорту? Ведь шагу не успел в эмирате сделать, не то что напакостить ему в чём-то…
 
Опуская свою обмякшую окровавленную жертву на пол, палач покосился на Фёдора Павловича.
 
«А ну, как мной сейчас займётся?» – похолодев, предположил тот и, как только что его товарищ по несчастью, ощутил жгучую потребность в каком-то движении. Потребность эта реализовалась почти бессознательно: Фёдор Павлович мигом влетел по глинобитным ступенькам лестницы к металлической двери «зиндана», стал колотить в неё кулаком и громко кричать.
 
Всё смешалось в этом крике: требование адвоката; прошение аудиенции у начальства тюрьмы; воззвание к ООН, ЮНЕСКО и Международному суду в Гааге; просьба во время ближайшего намаза рассказать о его бедственном положении всем прогрессивным мусульманам эмирата; напоминание, что он всего лишь простой турист; уведомление, что он не простой турист, а представитель интеллектуальной маковки России – только его «Кровавая лужа-2» уже выдержала 18 изданий…
 
Палач не спеша поднимался по лестнице. Дойдя до кричащего благим матом Фёдора Павловича, он не только не подверг его никакому насилию, не только не припугнул, но даже заботливо похлопал по плечу, вежливым жестом предлагая ему сойти вниз. Звякнув огромным ключом, служивый со своими пыточными причиндалами вышел из темницы, обернувшись в последний момент на Фёдора Павловича и криво ухмыльнувшись при этом.
 
И было в этой ухмылке столько садистского предвкушения: «Разве это крик? Настоящий крик у тебя впереди…»,– что Фёдор Павлович тут же почувствовал дрожь и слабость в ногах. Ползком спустившись по лестнице вниз, он стал на колени, склонил голову и начал полными пригоршнями сыпать на неё пыль с пола.
 
В оставшееся до ночи время он уже мало что соображал и чувствовал.
 
А ночью снилась родина.
 
У посольства эмирата в Москве усиленные наряды милиции с трудом сдерживают напирающую толпу. Седой генерал в разорванном мундире надрывно кричит в мегафон: «Сердцем я с вами, друзья, но заскорузлые ведомственные инструкции запрещают поджигать иностранные представительства и бить в них стёкла…»
 
В Питере, на Невском, стоит броневик с кумачовым призывом вокруг башенки: «Все на защиту автора «Кровавой лужи»!» Перепоясанный патронными лентами матрос с «Авроры» весело и споро раздаёт прохожим блестящие от смазки трёхлинейки. Пожилой рабочий в длинном промасленном фартуке, лихо подкрутив усы, говорит матросику: «А мне, браток, пулемёт «Максим» выдели, я – с Путиловского. Ужо подзадам перцу янычарам – будут знать, как товарища Куценко забижать!»
 
Снова столица. Кремль. Президент. Он хмуро ходит по кабинету из угла в угол. Приняв нелегкое решение, подходит к своему портрету на стене, снимает его, чуть поворачивает гвоздик, на котором он висел, – в стене открывается ниша. Президент достаёт из неё небольшой аккуратный чемоданчик. («Ядерный», – догадывается Фёдор Павлович). Положив чемоданчик на стол и открыв его крышку, президент начинает производить какие-то хитрые манипуляции в его чреве. («Самые мощные стратегические ракеты на эмират нацеливает», – понимает Фёдор Павлович).
 
Перенацеливание идёт туго, механизм «ядерного» чемоданчика сильно скрипит, президент начинает чертыхаться и громко выговаривать кому-то по селекторной связи. У адресата его гнева хватает наглости перечить ему.
 
От сильного крика и громких голосов Фёдор Павлович проснулся.
 
У открытых скрипучих дверей «зиндана» шёл громкий спор. И, к удивлению узников, маленький, толстенький, рыжеватый мужчина, в лёгкой европейской шляпе на голове, настоял-таки на своём: палач остался за дверью, и он один осторожно стал спускаться в смрадное подземелье.
 
Сойдя вниз, европеец негромко спросил по-русски:
– Господин Куценко? Фёдор Павлович, где тут вы?
– Здесь! Здесь я! – радостно крикнул Фёдор Павлович.
 
Приняв и освоив за неполные сутки единственный способ передвижения по темнице, он быстро подполз на коленях к мужественному посетителю «зиндана» и, с надеждой глядя снизу вверх в его лицо, ещё раз уточнил:
– Вот он я, вот!
 
Визитёр присел на корточки, снял шляпу и представился:
– Александр Тимофеевич, заместитель консула по культурным и гуманитарным вопросам. Галина Ивановна проинформировала нас о вашем задержании.
– Ну, слава тебе, господи! А то уж я думал, что сгноят меня здесь… Вам удалось убедить компетентные службы эмирата, что мой арест – нелепая ошибка. Что я не наркоделец или торговец оружием?
– Эх, Фёдор Павлович, Фёдор Павлович! – тяжело вздохнул заместитель российского консула. – Да лучше бы вы были и наркодельцом, и торговцем оружием, чем тем, кто вы есть…
 
Фёдор Павлович на некоторое время совершенно онемел.
 
Когда способность говорить возвратилась к нему, он, внимательно оглядевшись вокруг, спросил у Александра Тимофеевича:
– А кто же я есть? Ничем, как будто, перед эмиратом не проштрафился…
– Проштрафились, Фёдор Павлович, ещё как проштрафились! Наркодельцы и торговцы оружием считаются здесь врагами нации второй категории. А вы – первой. На сегодняшний день, я уточнял, у них в этой графе всего-то две персоны фигурируют – вы да один известный французский химик. Тот бьётся над задачкой – как из самых дешёвых бросовых углей Европы и Америки получить такую же высококачественную нефть, какую поставляют на мировой рынок эмираты.
 
Фёдор Павлович недоумевал:
– Но я, я-то, Александр Тимофеевич, где перебежал дорогу эмиратам? Меня-то они за что во «враги нации» зачислили?
 
Александр Тимофеевич спросил:
– Вы знаете, что принцесса Айналайн больна?
– Ну, знаю.
– А «Кровавую лужу» вы ведь написали?
– И какая же здесь связь?
– А прямая здесь связь, Фёдор Павлович, прямая. Принцесса заболела после прочтения вашей книги.
– Вот те на! – только и нашёлся что сказать изумлённый Фёдор Павлович.
– Расскажу вам вкратце об этой истории. Детям эмира даётся такое образование, какое едва ли ещё кому на планете даётся. Культуре, искусству разных эпох и народов тоже уделяется должное внимание. И, разумеется, с экспонатами Лувра, Прадо, Метрополитен-музея они знакомятся не по репродукциям в журналах. В прошлом году пришло время принцессе Айналайн Третьяковку изучать. Приехала она со своими боннами в Москву, поселилась в номере-люкс «Метрополя». Днём ходит в галерею, а вечерком, в кроватке, высшие образцы великой русской литературы почитывает на языке оригинала.
 
Но не углядели бонны за принцессой. Как-то раз увидела она в кармане фартука нашей барышни-прислуги книгу с яркой, броской обложкой, спросила про неё. Та честно сказала, что это – чтиво. Эмирская дочь, воспитанная на Гомере, Рудаки, Шекспире, Чехове, впервые услышала про такой жанр литературы, попросила дать ей эту книгу почитать… Короче, бедняжка уже на пятой странице – бряк с кроватки на пол, глазки на лоб и засучила в беспамятстве ножками. Насилу откачали. Но с тех пор так и не поправится никак…
 
Сильно задевал Фёдора Павловича тон речений дипломата-гуманитария – холодный, отстраненный, временами язвительный. Будто дело касалось не его собеседника, а какого-то отсутствующего третьего лица, над которым можно и подтрунить, чьё произведение позволительно и «чтивом» назвать.
– Что-то я у вас ни на понюх сочувствия к себе не замечаю, – обиженно сказал он.
– Уважаемый Фёдор Павлович, как бы работники консульства не сочувствовали вам, а наказания избежать не удастся. Поэтому нам с вами правильнее будет не поскуливать дуэтом, а вместе обсудить, как сделать это наказание наиболее приемлемым для вас. Ещё вчера по этому вопросу начались оживлённые переговоры между нашим консульством и двором Его Величества. Хотелось бы, по возможности, учесть и ваше мнение.
– Наказание?! А почему о нём говорится, как о чём-то неизбежном? Ни следствия никакого не было, ни суда… Должна же в любом случае существовать здесь хоть какая-то юриспруденция.
– Фёдор Павлович, голубчик, да о какой юриспруденции вы говорите! Даже с врагами нации второй категории здесь не церемонятся и сразу после поимки, при всём честном народе, отделяют им голову от туловища. А заминка с врагом первой категории может иметь только одну причину: внутридворцовые споры о том, какая казнь для него будет самая мучительная, а пытки перед ней – самыми изуверскими. Так что предметом наших переговоров с представителями эмира могут быть только формы пыток и способ казни, но никак не их полная отмена…
 
Обухом по голове отдался Фёдору Павловичу предмет переговоров родного консульства со двором эмира. Не сразу смог он прийти в себя и через силу усмехнуться:
– А что, без пыток замочить человечка никак нельзя?
– Ну, Фёдор Павлович, в чужой монастырь со своим уставом… Кстати, помнится, ваш «Лысый», перед тем, как растворить «Кривого» в бочке с кислотой, два дня ковырял сапожным шилом у него в носу и ушах…
– Да прекратите вы издеваться надо мной! Как не стыдно! Там – вымысел, шалости пера, а здесь…
 
Александр Тимофеевич развёл руками: да, мол, грустно, что взращённая на водянистом киселе классики принцесса не смогла безболезненно бродить даже по сочинённым кровавым лужам.
 
– Вместо того, чтобы попрекать сограждан их сомнительными проступками, вам следует добиваться их полной реабилитации и освобождения. Почему на идущих переговорах вы не стукните кулаком по столу? Всё-таки Россия – это ведь не Бангладеш какая-нибудь…
– Увы, Фёдор Павлович, дипломатический этикет одинаково обязателен для всех. Да и чем реально мы можем сейчас постращать эмират? Не закупить у него те полторы сотни ящиков апельсин, которые закупаем?
– А десантные войска, МИГи, авианосные крейсера на кой тогда хрен! Я тоже гражданин и налогоплательщик, и на мои кровные денежки создавались наши Вооружённые силы, и я вправе рассчитывать на их защиту!
– Накладно, Фёдор Павлович, по каждому такому случаю крейсера к чужим берегам гонять. Одной солярки какую прорву придётся убухать… А дипломатией, поверьте, можно достичь не меньших успехов, чем бряцанием оружием. Могу вас обнадёжить: уже в первом туре переговоров стороны пришли к соглашению – вас не посадят на кол и не сожгут на медленном огне…
– Да вы что! – возмущённый Фёдор Павлович вскочил с колен. – Обнадёжили, нечего сказать!
 
Александр Тимофеевич тоже встал с корточек, он обиделся:
– Вы думаете, консенсус по этой позиции дался легко и просто? Ортодоксы во дворе эмира как раз настаивали на одном из упомянутых способов казни.
– Уходите! – гневно сказал Фёдор Павлович. – Не можете спасти жизнь соотечественника – уходите. Мне всё равно, как меня будут пытать и казнить.
– Э-ээ, господин Куценко, это вы сейчас так говорите, – с умудрённым видом человека, лучше знающего предмет переговоров, протянул заместитель консула, – а как дойдёт до дела… Ко всем земным и небесным инстанциям возопите, умоляя закончить всё как можно быстрей.
– Вон! – показал рукой на дверь темницы Фёдор Павлович, повернулся к дипломату спиной и поплёлся в свой уголок.
 
Надевая шляпу и уходя, Александр Тимофеевич сухим протокольным тоном сказал:
– О результатах второго тура переговоров мы вас завтра проинформируем.
 
Фёдор Павлович уже не ощущал мерзких запахов и не слышал горестных стонов вокруг. Жажда жизни, пусть даже и жизни в этом почти могильном склепе, подавляла все другие чувства. Сев на пол, он склонил голову и закрыл лицо руками. Быстро повлажнели ладони от горячих слёз…
 
Долго может быть неподвижным в горе человек. Только под утро забылся сном Фёдор Павлович.
 
И в этот раз ему снилась родина.
 
В окна посольства эмирата в Москве вставили стёкла, очистили его стены от тухлых яиц и неприличных слов, над воротами приладили транспарант о вечной и нерушимой дружбе между народами России и эмирата.
 
На Невском прохожим бесплатно раздавали апельсины, личный подарок эмира питерцам; набравший их полный фартук рабочий с Путиловского завода поинтересовался у двух дам-продавцов, выносящих из книжного магазина на носилках большую кипу книг: «Бессмертные произведения товарища Пушкина – на уличную продажу?» «Чтиво некоего господина Куценко – на помойку», – разом брезгливо сплюнув, ответили дамы. «Ну, туда этой заразе и дорога», – чавкая апельсином, одобрил санитарную акцию путиловец.
 
Снова столица. Слесарь из кремлёвского ЖЭКа принёс президенту в кабинет отремонтированный «ядерный» чемоданчик. Президент говорит ему: «Отвернитесь» – и начинает ковыряться в кишочках чемоданчика. «Меняет полётные задания для тех ракет, которые были нацелены на эмират», – с грустью догадался Фёдор Павлович. Механизм чемоданчика скрипит не меньше прежнего. Президент поднимает глаза на слесаря: «Как прикажете это понимать?» Мастеровой, зажав в кулаке дымящуюся «беломорину», угодливо наклоняется к главе государства и подсказывает: «А вы вон по тому болту М16 пепельницей вдарьте посильнее – тогда оно веселее пойдёт». Президент вдребезги раскалывает пепельницу о болт М16 – и Фёдор Павлович просыпается.
 
Это заместитель консула захлопнул за собой дверь в темницу. Палач в этот раз не шумел, пытаясь зайти вместе с ним.
 
Что-то отмерло за ночь у Фёдора Павловича, какие-то центры душевной чувствительности атрофировались. Не кинулся он навстречу дипломату, даже голоса не подал. Александр Тимофеевич в этот раз был с фонариком и сам отыскал в сумраке подземелья соотечественника.
– Здравствуйте, Фёдор Павлович. Как и договаривались, пришёл рассказать вам, чем завершился первый и как проходит второй тур переговоров по вашему вопросу. Вчера, уже поздним вечером, сторонами был, наконец, достигнут компромисс о способе вашей казни.
– Какой утвердили? – сам себе на удивление спокойно, даже по-деловому, спросил Фёдор Павлович.
– Их сторона настояла на том, что вы не должны знать этого до самого последнего момента. Опасаются, что узнав заранее, от переживаний потеряете рассудок ещё до начала наказания. Что ж, их можно понять. Согласитесь, сумасшедшего пытать – что редиску щекотать: не будет уже у него должных по остроте и осмысленности страданий, а, значит, не будет и должного искупления вины. Скажу лишь, что вам грех будет жаловаться на нас. От всяких местных изуверских вывертов консульству удалось вас оградить. Вам не станут вливать внутрь расплавленный свинец, не запаяют навечно в медной бочке с дерьмом и не снимут с вас, живого, кожу, чтобы натянуть её на новый дворцовый барабан.
– Благодарю! – сдержанно кивнул головой Фёдор Павлович. – Ну а каков вектор второго тура переговоров? Что с количеством и ассортиментом пыток?
– И тут стороны находят общий язык, идут навстречу друг другу. Так представителями эмира уже снято первоначальное требование – применить к вам все семьдесят восемь разновидностей пыток, которые имеют место в «Кровавых лужах». Думаю, в итоге останется не больше дюжины.
– Какие-то детали и подробности второго тура переговоров мне позволительно знать?
– Последняя деталь, которая мне известна, такова: в пытках почти не будут задействованы ваши нижние конечности. Разве только для фиксации тела в неподвижном положении.
– А в какой степени будут задействованы верхние конечности, туловище, шея?
– Это остаётся предметом переговоров. Скорее всего, скручивания шеи на 270 градусов и забивания под ногти колющих предметов избежать не удастся.
– Когда состоится казнь и с чего начнётся экзекуция – уже обговорено?
– Да, тут никаких затруднений не возникло. Всё произойдёт уже завтра, а начнётся с порки.
– Чем?
– Ослиным копытом в резиновом шланге.
– Сколько запланировано ударов?
– Четыреста.
– Могли бы ещё поторговаться! – впервые за эту беседу позволил себе нотку недовольства Фёдор Павлович.
– Как вы к нам несправедливы! Неужели вы думаете, что вокруг этой цифры и за столом переговоров и в кулуарах сразу не возникло острых дискуссий? Напряжённая работа продолжалась даже в неофициальной обстановке. В процессе её нашему консулу пришлось поочерёдно съесть со всеми двенадцатью визирями эмира полтора ведра плова, корзину шербета, полпуда персиков и выпить с ними немерянное количество чая. Тоже, скажу я вам, нешуточное испытание для организма, вы уж поверьте мне не слово.
– Хорошо-хорошо, верю. Что будет с моим прахом?
– А вот до этого пункта, Фёдор Павлович, переговоры ещё не дошли. Если вы пожелаете быть погребённым на родине, то канитель с прахом предстоит будь здоров. Придётся для этого запрашивать средства у правительства. У консульства денег на всё-про всё… Да что там говорить – у эмира на сапожный крем больше ассигнуется.
 
Фёдор Павлович равнодушно махнул рукой: ладно, мол, если российское правительство проявит скопидомство, то пусть тогда аравийская земля станет его последним пристанищем.
– Свидание с женой предоставят – попрощаться?
– Нет, Фёдор Павлович. Уступив в этом, мы добились выигрыша в другом: вам не станут выворачивать ноздри и клеймить лоб раскалённым железом.
 
Фёдор Павлович кивнул головой, одобряя сделку.
 
Помолчали немного.
 
– Да! – вспомнив вдруг что-то, тихо воскликнул Александр Тимофеевич. – Я тут мимо вашего цербера небольшое угощеньице вам пронёс…
 
Он украдкой вытащил откуда-то из глубоких складок своего нагулянного на дармовом дворцовом плове брюшка пару апельсинов:
– Съешьте, Фёдор Павлович, прямо сейчас! А то здесь запросто авитаминоз или, того хуже, цингу наживёте.
– Ну, до завтрашнего дня я едва ли уже чего успею нажить, – сказал Фёдор Павлович, беря в руки апельсины.
– Ах да, извините, ради бога! Так порой замотаешься, что начисто потеряешь способность логически мыслить.
– Ничего-ничего, со всяким бывает…
 
Фёдор Павлович съел апельсины, Александр Тимофеевич спрятал у себя в карманах корки.
 
Попрощались навсегда, хотя заместитель российского консула по гуманитарным вопросам надеялся еще завтра переброситься с Фёдором Павловичем парой слов до порки и всех последующих процедур.
 
В эту, последнюю перед казнью, ночь родина Фёдору Павловичу не снилась. Более того, в этот раз он оказался как бы вовсе без роду и племени. Уверенный, что российское правительство не станет тратиться на перевоз его останков, он со своей головой подмышкой сразу направился к исламской проходной того небесного учреждения, к высокому забору которого привёл его последний путь. Взяв в жилистые руки его сопроводительные документы, малограмотный вахтёр с внешностью палача «зиндана» по слогам прочитал запись в штампе постоянной прописки и грубо отослал Фёдора Павловича к проходной православной зоны, норовя при этом тюкнуть кулаком в зубы его голову. Дежурный по КПП православной зоны, вылитый Александр Тимофеевич, вытащил ложку из ведра с жирным пловом, не спеша облизал её, ткнул в графу с местом отсекновения головы Фёдора Павловича и сухо, с расстановкой сказал: «Согласно выписке из протокола третьего тура переговоров, а также принимая во внимание скудость бюджетных ассигнований на все виды довольствия… Короче говоря, не хрена, голубчик, тебе у нас делать!..» Так и ходил Фёдор Павлович между двумя проходными, пока совсем не выдохся. Чтобы не остаться на улице и хоть где-то стать на довольствие, он решил про себя: «На этих двух конфессиях свет клином не сошёлся. Теперь куда пропустят – там и останусь навеки». Самым нестрогим пропускной режим оказался у буддистов. Поворчав для приличия: « Ну что это за основание у вас такое – семь лет назад напару с едва знакомым бурятом-поэтом в ресторане Дома писателей упились до потери пульса?..» – вахтёр-буддист всё-таки пропустил Фёдора Павловича. «Славные они ребята, добродушные, формалистикой всякой не извращённые, – благодарно подумал он о буддистах. – Как только получу на завтрак первую пайку сливочного масла – смажу двери в их проходной, а то вон как они скрипят!»
 
От скрипа дверей Фёдор Павлович проснулся.
 
За ним пришли.
 
Кроме работников, обязанных подготовить и проводить его к месту исполнения наказания, в группе этих подтянутых, немногословных людей в тёмных одеждах была вся верхушка российского консульства, секретарь посольства Австрии, немало поспособствовавший успеху переговоров, а также несколько чинов двора Его Величества, ведающих в эмирате пенитенциарной системой.
 
Когда Фёдора Павловича облачали в последнюю в его жизни амуницию – мешкообразный серый балахон с какой-то обличительной надписью на арабском, –Александр Тимофеевич шепнул ему: «Порку скостили до 350 ударов, а вырывать ногти будут только на больших и средних пальцах рук».
 
Взглядом и кивком головы Фёдор Павлович поблагодарил всех дипломатов.
 
Его вывели из темноты «зиндана» и пешком повели к недалёкому лобному месту эмирата.
 
Никогда ещё мир не казался Фёдору Павловичу таким светлым и прекрасным! А сколько, оказывается, ярких красок у жизни – цветы, деревья, плоды, небо, фонтаны, одежды, лица, глаза…
 
«Вот бы что надо воспевать художнику денно и нощно – жизнь, а не контейнерами расчленёнки отметиться в литературе, – запоздало подумал он. –Знать, верна писательская примета: сочинённое бумерангом возвращается сочинителю».
 
А народу собралось вокруг эшафота! Не только граждане эмирата хотели воочию видеть врага нации первой категории. Туристов-зрителей тоже было видимо-невидимо.
 
Торжественно зачитали фирман, повествующий о злодеянии наказуемого. Диктор-глашатай, не находивший в благопристойном арабском языке эквивалента слову «Чтиво», сильно перевирая, произносил его на русском.
 
Маленькая девочка-егоза звонко выкрикнула: «Мама-мама, а этот дядя будет кричать и плакать?» «Ещё как, – не церемонясь, также громко ответила соотечественница Фёдора Павловича. – Как поросёнок станет визжать…Ты только не вертись и тогда ничего не пропустишь…»
 
Верховный палач эмирата, великан в надвинутом на голову красном колпаке с прорезями для глаз, заботливо взял Фёдора Павловича за плечи, осторожно положил спиной вверх на пыточную скамью, ловко закрепил его тело на ней специальными скобами, поплевал на ладони и взял в руки толстый резиновый шланг с ослиным копытом внутри него.
 
Принцесса Айналайн, лица которой под тёмной вуалью Фёдор Павлович так и не разглядел, махнула невесомым платочком. Палач широко размахнулся – и, как не стискивал Фёдор Павлович зубы, а уже после первого удара вскрикнул так жалобно и громко, что сидящая в первом ряду зрителей жена Галина Ивановна недовольно высказалась вслух: «Орёт, будто режут его!..»
Палач замахнулся во второй раз...
Copyright: Алик Затируха, 2018
Свидетельство о публикации №378944
ДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 24.11.2018 13:08

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить рецензию или проголосовать.
Конкурсы на премии
МСП "Новый Современник"
   
Буфет. Истории
за нашим столом
ЧТО БЫ ЭТО ЗНАЧИЛО? КОНКУРС.
Документы и списки
Устав и Положения
Документы для приема
Органы управления и структура
Форум для членов МСП
Состав МСП
"Новый Современник"
2020 год
Региональные отделения МСП
"Новый Современник"
2019 год
Справочник литературных организаций
Льготы для членов МСП
"Новый Современник"
2020 год
Реквизиты и способы оплаты по МСП, издательству и порталу
Коллективные члены
МСП "Новый Современник"
Патриоты портала
Положение о Сертификатах "Талант"
Созведие литературных талантов.
Квалификационный Рейтинг
Золотой ключ.
Рейтинг деятелей литературы.
Редакционная коллегия
Информация и анонсы
Приемная
Судейская Коллегия
Обзоры и итоги конкурсов
Архивы конкурсов
Архив проектов критики
Издательство "Новый Современник"
Издать книгу
Опубликоваться в журнале
Действующие проекты
Объявления
ЧаВо
Вопросы и ответы
Сертификаты "Талант" серии "Издат"
Английский Клуб
Положение о Клубе
Зал Прозы
Зал Поэзии
Английская дуэль
Альманах прозы Английского клуба
Отправить произведение
Новости и объявления
Проекты Литературной критики
Атрибутика наших проектов