Блиц-конкурс
УЛЫБНЕМСЯ, ДРУЗЬЯ!


Дежурный редактор
Павел Еготинцев
Вход для авторов
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Сделать стартовой
Добавить в избранное
Регистрация автора
Наши авторы
Новые авторы недели
Объявления и анонсы
Новости дня
Дневник портала
Приемная дежурных
Блицы
Приемная модераторов
С днем рождения!
Книга предложений
Правила портала
Правила участия в конкурсах
Обращение к новым авторам
Первые шаги на портале
Лоцман для новых авторов
Вопросы и ответы
Фонд содействия
новым авторам
Рекомендуем новых авторов
Альманах "Автограф"
Отдел спецпроектов и внешних связей
Диалоги, дискуссии, обсуждения
Правдивые истории
Клуб мудрецов
"Рюкзачок".Детские авторы - сюда!
Читальный зал
Литературный календарь
Литературная
мастерская
Зелёная лампа
КЛУБ-ФОРУМ "У КАМИНА"
Наши Бенефисы
Детский фольклор-клуб "Рассказать вам интерес"
Карта портала
Наши юные
дарования
Положение о баллах как условных расчетных единицах
Реклама

логотип оплаты

.
Произведение
Жанр: Просто о жизниАвтор: Ольга Немежикова
Объем: 27634 [ символов ]
Идол в ромашковом поле
Мягко шикнули шины — передо мной притормозил велосипедист с цветными тату на икрах и бицепсах, немолодой, загорелый. На спине яркой футболки раскинулся герб Анапы, под ним надпись «2015». Уши, дополняя вычурный образ, зияли красными тоннелями. Как из аниме выехал, подумала я.
Тут же вспыхнул оранжевый. Уши... Как у чебурашки, большие! Это же как надо бояться, словно из светофора, мигнула странная мысль. И тут же загорелся зелёный. С пешеходами я шагнула на зебру, а неформал, энергично давя педали, легко пролетел дорогу, перескочил бордюр и умчался.
Небольшой сквер, усаженный ранетами — вот и мой дом виднеется. Дорога хожена несчитано раз, ноги сами идут, разве только не забываться на светофоре. Остальной путь тонет в фоновом шуме, теряется в текущих мыслях. Но этот, с ушами, как чёрт из табакерки, вынес меня из привычной механики.
Тополь возле подъезда... Жёлтые листья уже появились. Великан давно выше пятиэтажного дома. Он и в детстве был довольно высоким, тенистым, а за нижнюю ветку, если подпрыгнуть, можно было уцепиться руками и покачаться. Уцепиться за ветку...
 
...Лёшка лежал под тополем, рядом со сломанной веткой, совсем как мертвяк. Тут же валялся старенький синий «Урал». Руки-ноги вразлёт, на грудь накидал травы, листьев надёргал с ветки, голова закинута набок, челюсть отвисла, рот приоткрыт, а глаза... Лучше бы мне не видеть, потому что сразу лето моё как корова языком слизнула. Вместо натёртых глаз голубоватые бельма во все зенки с кровавыми разводьями. Нижние веки подвёрнуты наизнанку, багряным наружу, в цвет его любимой футболки, когда-то густо-вишнёвой. Футболка модная, с моря, на ней известный Лёшке рок-музыкант — от звезды остался смазанный силуэт. Лёшка не моргает, совсем не шевелится. Ключ, что на груди болтался, скинут на землю, поперёк шеи тесёмка отвисла. Как удавленник, подумала я, хотя удавленников никогда не видела.
— Во, дает! — восхитился Стёпа, пиная Лёшку в бок. Тот не двигался, только его как бы мёртвое тело колыхалось от удара, правда, не сильного.
— Не видно? — шёпотом и как-то сдавленно спросил Лёшка.
— Не-а... Совсем похож — дохлый!
Толстый Лёшка, наконец, пальцами сомкнул веки, медленно приподнялся на локтях и сел, вцепившись в лицо ладонями.
— Что, не выкатываются? — потрясённо спросила я.
— Да нет, — Лёшка уже таращился, часто мигая. — Чешутся! Чешутся, а потом немного болят.
— Капли нужны, баба Настя всегда капала, чтобы не сохли. В аптеке можно купить, от раздражения. Лёша, а ты глаза «там» не оставишь?
Лёшка уставился на меня. Похоже, эта идея ему в голову не приходила. Глаза распахнулись пятаками в завитках на круглом лице. Совсем как в мультике!
— А как я их оставлю?
— Ну, закатятся... Туда, внутрь. А назад не выкатятся... Но это я так, на всякий случай спросила! Они у тебя точно такие вернулись, — добавила я, пытаясь успокоить не столько Лёшку — себя. Да и карие его глаза были как у вампира — на солнце светились начищенной медью в подкрашенных кровью белках.
Впрочем, очухался Лёшка быстро, поднялся с земли и тоже хотел зрелищ.
— Теперь ты показывай, — обратился он к Стёпе, шустро стряхивая мусор.
— Хорошо. Мне пару минут. Руку подниму, тогда подходите.
И отправился в беседку возле дворового стадиона, сел к нам спиной. Наконец, дал знак.
Лёшка катил велик, на руле болтался чертёнок, которого он то и дело разглядывал, а я подходила с опаской. Лёшкин вид заставил содрогнуться: распростёртый на земле, похожий на свежий труп, выглядел он омерзительно, а что выдаст Стёпа, представить совсем не могла. Стёпа много читает — у них большая библиотека, отец собирает книги. Как начнёт нам что-то рассказывать, так или со смеху помрёшь, или хоть спать не ложись.
Мы зашли в беседку и оторопели: Стёпа улыбался. Странная улыбочка какая-то... Как у идиота, и блуждающий взгляд. Стало немного не по себе, ведь обычно Стёпа умный имеет вид. Вдруг уши его ...зашевелись! И ладно бы, о шевелящихся ушах я что-то слышала. Но неожиданно одно ухо Стёпы остановилось, в то время как другое чуть не по щеке захлопало! Во всяком случае, мне именно так показалось. А потом наоборот! И снова оба они ходуном ходили, вроде ушей слона.
— Стёп... У тебя уши ...потрясно шевелятся! Ни у кого нет таких живых ушей. Правда-правда! — заговорила я. В самом деле, уши у него как живые. Понятно, что губы двигаются, глаза, ноздри, гримасы всякие можно кривить и даже волосы, говорят, дыбом встают, но чтобы уши... так!
— Классно шевелишь! Долго тренировался? — спросил восхищённый Лёшка.
Лёшка... Он любил выделяться, но от природы обладал безнадежно простоватой внешностью — обычный татарчонок, упитанный ягнёнок — маленький вечно жевал бутерброды с маслом, сыром и колбасой. (Его родители работали в продуктовом магазине.) А то вдруг таскал на улицу в прозрачном мешочке белоснежный зефир, казавшийся драгоценным, но зефиром он нас всегда угощал. Мы со Стёпой про себя облизывались на его бутерброды, однако виду не подавали. Кроме вкусностей, Лёшке тату очень нравились (татуировками их тогда называли), особенно на открытых местах. Но за тату папа-директор его бы на месте убил. На тату Лёшка не решался, даже просто синим стержнем на коже что-то нарисовать не пробовал, хотя отчаянно завидовал тем, кто имел такие, на его взгляд, прогрессивные знаки отличия. На пляжах он только тату и разглядывал, потом нам описывал русалок во всю грудь, шагающих по мужским бёдрам стройных амазонок, а уж сколько насмотрелся драконов и скорпионов на разных частях загорающих тел! Их семья каждое лето надолго уезжала к морю, к многочисленным родственникам. Так что шевеление ушами Лёшку заворожило. Ведь шевелить запросто можно, лишь бы отец не видел. Он тут же попробовал, но его маленькие ушки (не уши — недоразумение, просто лилипуты какие-то на меховой голове!) застыли как вкопанные, зато лицо ходуном ходило — щёки яблоками перекатывались, брови активно начали приседать.
— Да всё лето, сразу, как вы уехали. Ну, не знаю, может, по часу в день тренировался, делать всё-равно ничего не хотелось, даже книги читать, только в футбол играл, если было с кем. Однажды случайно в зеркале увидел — одно ухо шевельнулось и подумал: можно попробовать. В матушкин анатомический атлас залез, мышцы вокруг прощупал. Я же привык уши плотно прижимать, чтобы матушка хоть пластырь свой не лепила. Задние мышцы давно тренированные, другими заняться пришлось. Вот, решил вас немного развлечь, удивить, — улыбнулся Стёпа.
— Здорово получилось! Мне бы так!
Лёшка помолчал немного, а потом, будто вспомнив, спросил:
— Стэп! А в чём козырь-то? Что-то я не пойму! Меня за мертвяка примут, да дальше пойдут, а ты как спасёшься?
— А, может, меня для цирка оставят?! Вместо слона, ушами под музыку хлопать?!
Ребята рассмеялись, но как-то неловко, невесело...
— Ленка, а ты чему научилась? Как спасаться планируешь?
— А я не буду спасаться, не знаю как, не умею. От страха, наверно, помру.
В самом деле, что я могла ещё ответить Лёшке? При мысли, что будут пытать, становилось нехорошо. Вот и сейчас перед глазами встала, то есть легла, имитация Лёшки-трупа, и если бы знала, чем пахнет мертвец, то и запах его бы учуяла. В голове, как перешли в четвёртый класс, и начались политинформации, крутились кошмары, один другого ужаснее, и куда же от них бежать? Впрочем, нынче лето я провела у тёти, но мальчикам моё открытие будет, конечно, не интересно.
— Ты зря... зря ничего не ищешь, — медленно проговорил Лёшка. — Женщин сначала насилуют, нам просто не говорили, а потом издеваются всяко. Тебе надо учиться хотя бы себя убить.
— К-как это ...себя убить? — я остолбенела, крыша дома мерно коснулась облака, вернулась обратно.
— А мне почём знать! Не меня же насиловать будут!
— Ду-у-рак...
Я коротко «дурак» сказала, это в слово влетел гудок грузового состава с железной дороги, что проходит недалеко от дома, там, за шоссе.
 
Летящий к станции товарный поезд, действительно, загудел за спиной, события школьных лет, которые, казалось, канули навсегда, вдруг начали всплывать одно живее другого.
Вспомнилась необычная, на улице, лекция после ленинского субботника. Наш пятый «А» в тот весенний день прибирал аллею между остановками вдоль железнодорожных путей. Сгребали вениками и граблями всякий мусор, сухую листву, освобождали первые одуванчики, ещё без листьев, но уже цветущие золотыми пуговками среди старой травы под молодыми тополями. На одном из них Лёшка втихаря вырезал «1977». А после субботника на подшефную территорию подъехала деловая дама из администрации, с папкой бумаг под мышкой, и убеждённым тоном вещала нам, притихшим школьникам, о мощи советского государства, о неуклонно возрастающей обороноспособности. Ведь нас окружают враги, и мы должны быть готовы. К труду и обороне. Наша железная дорога, важнейший стратегический объект в будущей войне, сыграет на Дальнем Востоке решающую роль. После её лекции я поняла одно: война вот-вот разгорится. В самом деле, на открытых платформах, особенно ночами, часто везли боевую технику. Я не видела, только слышала, лёжа в постели, но об этом все говорили. Приближаясь к станции, поезд сначала пронзительно басил в темноту, потом наседал мерным грохотом, везя нашу мощь к границам. В панельных ленинградках жизнь железной дороги была, конечно, не как на ладони, но на ушах, это точно. Закрытые форточки не спасали. Спасение было только во сне.
Любка с четвёртого этажа, старшеклассница, однажды по пути из школы мне рассказала, как на уроках начальной военной подготовки они натягивают пахнущие резиной намордники с хоботом и круглыми стеклянными глазами, в этих мешках легко задохнуться, если что-то не открутить, ещё разбирают-собирают автоматы. Недавно физрук (он и вёл НВП) им объяснял, куда и каким образом школа будет эвакуирована, как надо одеваться и что с собой брать. Голова моя ходуном ходила... Оказывается, школьников погрузят в вагоны и повезут по нашей спасительнице куда-то в район, потом со станции маршем двинемся до совхоза, если не смогут прислать машины. А напоследок физрук поведал о каком-то непробиваемом щите над Москвой. Если подобное устроить над всеми городами, то мы будем ходить голые и голодные, он так и сказал. Я пыталась представить себе этот щит, но воображение, как слепоглухонемой, только и могло, что в ужасе замычать: щит был непредставим. Получается, мы, которые не жители столицы, живём ничем неприкрытые...
На переменах в школе в те годы только и разговоров было, что про войну да китайские пытки. Поддавали жару классные часы про нечеловеческое мужество комсомольцев и пионеров-героев. Причём не столько про героизм, сколько про зверства палачей, во всяком случае, именно это и зацепилось в памяти. Становилось ясно: пытать будут; всех, изощрённо; до тех пор, пока насмерть не запытают... Тем более, что первичный опыт, даже не представление, о пытках я очень даже имела.
 
— Терпи, деточка! Терпи, милая! Привыкай! Придётся ещё потерпеть... — приговаривала костлявая тётка в белом халате, визжа туповатым бором — адская боль протыкала меня насквозь. Ночью не помогли три иссосанные «под зуб» таблетки анальгина, и мама с утра повела меня в поликлинику. Вся в слезах, с перекошенным лицом, я обречённо тащилась на пытку. Как всегда, приняли нас без очереди. Сначала отправили к терапевту.
Когда меня, снулую, врач передавала маме, как сквозь вату я слышала: «Поставила мышьяк, зуб можно спасти, зачем удалять? Возьмите талон, через три дня обязательно приходите. Вы бы зубы ребёнку так не затягивали, там есть, что ещё подлечить». Но я знала, что подлечивать мама ничего не будет, на работе ругаются из-за больничных, а до отпуска ей далеко. Тем более мама простодушно считала, что выдернуть зуб много проще, чем мучиться в пыточной, надо только ночь «натерпеться», тогда поутру к хирургу идёшь как к спасителю. Боже мой, тогда я не знала, что аборты вплоть до девяностых годов делались без какой-либо анестезии! Боль, особенно для женщин, была нормой жизни, в которую я вступала. Терпи казак, атаманом будешь — любимая мамина поговорка. Почему? За что? На это мама ничего не отвечала — видимо, именно так и была устроена жизнь. Зубы, сколько себя помню, я тёрла мятным порошком утром и вечером, сладкого в доме никогда не водилось. Тем не менее, пытки у стоматологов повторялись с завидным постоянством, а удалять мои зубы врачи упорно отказывались, и, надо сказать, я им до сих пор благодарна.
 
Поезд, наконец, отгремел, но настроение было безнадёжно испорчено, даже на лёшкином велике кататься уже не хотелось. Вот так всегда, стоит представить войну, так лучше бы не родиться. Я собралась идти домой, как Стёпа неожиданно спросил, будто совсем равнодушно:
— Алекс, а ты хочешь, чтобы тебя в каком гробу хоронили: в красном или чёрном?
Лёшка уставился на Стёпу и поджал губы, не понимая вопроса. В самом деле, как можно хотеть? Какой такой гроб... При чём здесь гроб? Мы же просто играем! А Стёпа достал из кармана пятак.
— Орёл — красный, решка — чёрный.
И подбросил монетку.
— Орёл! — как ненормальный, заорал Лёшка.
Монетка мягко плюхнулась на землю. Мальчики не шевелились, осторожно двумя пальцами я подняла пятачок.
— Решка...
Они и сами видели, что решка. Я ошарашенно глядела на мальчиков. Что-то сегодня пошло не так, и в спасение, подозреваю, никто из нас нисколько не верил, а тут стало совсем темно, тоскливо, наверное, туча какая полсвета закрыла. Лёшка стоял истуканом, и, казалось, сейчас сбежит, а Стёпа, посвистывая, глядел на небо, словно что-то хотел увидеть. Да вот он, летит самолётик, крестик серебряный, стрелочкой скошенный, за ним белая полоса. Нет, этот бомбить не будет — наш, пассажирский. А голуби не летали. Наконец Лёшка спохватился и зачастил:
— Ребята! У меня ведь тоже подарки! С моря! Дома лежат, сейчас сбегаю, быстро! Велик оставить?
Мы дружно замотали головами. Он схватил свой «Урал» и помчался к подъезду. Хлопнула дверь. Скоро, Лёшка жил на первом этаже, выскочил, что-то держа в руке.
— Вот! Тебе!
В руку Стёпы лёг перочинный ножик, инкрустированный светлым перламутром. Лезвие было одно, зато крепкое, быстро складывалось и раскладывалось.
— Сам на базаре выбрал! Там куча вещиц из ракушек, поделки разные. Люди, прикинь, этим кормятся! Ленка, держи!
Мне досталось круглое зеркальце, с обратной стороны тоже украшенное перламутром — красивое! Откуда он знал, что я своё у тёти забыла? Нет, Лёшка хоть иногда и тупит, но парень он неплохой, только гнилой маленько: тайно мечтает стать буржуином и подальше отсюда свалить — никому ни за что не скажет, но я откуда-то знаю. Впрочем, в той же Америке должны быть нормальные люди, негры несчастные... Классе во втором учительница нам читала рассказ «Красные башмачки», так что о положении чернокожего населения на гнилом западе я имела конкретное представление. Но туча уже уплыла, в зеркальце прыгал зайчик, нет, не зайчик. Это турман в солнце перевернулся!
— Смотрите, смотрите, турман, настоящий турман в зеркальце кувыркается!
И мы, забыв обо всём, уставились в небо, смотреть на невесть откуда прилетевшего турмана, который, оторвавшись от пёстрой стаи, сделал несколько переворотов. Стёпа стоял совсем близко. В его полупрозрачном ухе виднелись тоненькие кровеносные сосуды, как на лепестках весенних цветов.
Старая голубятня стояла в нашем дворе аж до 90-х годов, её деда Андрей, что жил в крайнем подъезде, крепкой построил. Он два года как умер, бесхозные голуби перебивались сами по себе, но жильцы их всегда кормили. Орловские белые турманы, которых он разводил, куда-то сразу пропали, теперь танцуют здесь сизари и полукровки, а как летали, как кувыркались в нашем ещё беззаботном детстве белоснежные эквилибристы! Было, на что посмотреть!
 
Как появился в нашей компании Лёшка, я совершенно не помню, а вот первую встречу со Стёпой почему-то не забываю. Тогда все заселились в новый кооперативный дом, было это весной, нам лет по пять, после мы в одном классе учились.
Как сейчас вижу рыжего мальчика, он широкими шагами через ступеньку энергично взбирается мне навстречу. Солнце жарит в окно подъезда, снизу его мама цокает каблуками, она отстала на целый пролёт, а мальчик поднимает голову, видит меня и улыбается во весь рот, и даже голубые его глаза смеются! Я улыбаюсь в ответ — он мне сразу понравился. Ну и пусть, что с боков к его голове прилеплены розовые уши. Нежные, как лесные цветы анемоны, они как раз у нас на кухне тогда стояли. Анемоны удивительные цветы: так любят воду, что, если её менять, растут даже в вазочке. Стёпины уши-цветы мне сразу понравились. Да и после уродливыми не казались.
 
«Айда в ножички!» — раздался в ушах Лёшкин голос.
Ну, это надолго, это мальчики любят! Пока не перекроят раз на десять нарисованный круг недалеко от песочницы, не успокоятся. Им нравится метать ножичек в солнце, потом тянуться со своего клочка до края противника, чтобы, не коснувшись руками земли, лезвием от окружности отрезать себе кусочек или кусище — у кого как получится.
Домой уходить не хотелось, и я придумала на улицу вынести рукоделие, заодно переодеться в длинное платье, которого Стёпа ещё не видел. Прихватила из дома газету, постелила на скамейке и устроилась с пяльцами в тени тополя. Несколько дней, как я вернулась от тёти Маши. Приехала за неделю до школы, и всё это время старалась поднять настроение Стёпе: болтала без умолку, каждый день меняла наряды. Мы успели сходить в кино, в парк на карусели и чёртово колесо, ели мороженое, наблюдали с моста корабли и баржи, плывущие по Енисею. А Лёшка вернулся вчера, почти ночью.
В вышивку я влюбилась так, что за этим занятием увлекалась и ничего не слышала, но, видимо, за лето сильно соскучилась по двору, по мальчикам, так что обрывки фраз до меня долетали, особенно Лёшкин голос. Он с дороги толком не отдохнул, рассказывал, как три дня трясся на поезде, какую еду покупали на станциях, и что вода от жары отвратительно тёплая. Несколько раз он проиграл Стёпе и теперь вдруг захотел и есть, и спать, и поплёлся домой. А Стёпа дома чего не видел... Там мама расстроенная: этим летом разошлись с отцом окончательно. Стёпа не знал, куда себя деть.
 
Впервые я на три месяца уезжала из дома. Весной у тёти Маши случилась очередная личная драма, она немного пришла в себя и попросила маму, свою старшую сестру, отпустить меня к ней на лето, чтобы не жить одной. Тем более, это недалеко, соседний городок, около четырёх часов езды на автобусе.
Мне и раньше нравилось гостить у тёти — она другая, не такая, как мама. А в то лето мы подружились по-настоящему. Маша (теперь я звала её просто по имени) работала закройщиком в ателье, шила красивые платья, любила рукоделие, особенно вышивку. В её гостиной висела огромная картина крестиком с роскошным букетом подсолнухов. После я узнала, что это репродукция, Ван Гог. Моим родителям на шёлковую свадьбу Маша подарила такую красоту, что все, кто увидит, ахали: озеро с двумя взлетающими лебедями — утопленная в рамке перламутровая картина лентами, полная воды, солнца и воздуха. Прошло много лет, но картина до сих пор не потеряла прелести, шелка под стеклом не выцвели, я только сменила рамку под новый интерьер и стекло заказала специальное, антибликовое.
Помню, в первый же день осторожно спросила Машу: что она будет делать, если начнётся война? Она спокойно ответила:
— Не забивай голову. Война — не наше, не женское дело, пускай мужчины о ней думают. Тем более, ты счастливой на свет родилась: две макушки и на отца похожа. Вот счастливой и будь! Постарайся хотя бы!
Я уцепилась за эти слова и рядом с тётей напрочь забыла про уговор с ребятами: придумать за лето, как будем спасаться. Это случилось само собой, потому что все разговоры о войне Маша пропускала мимо ушей, слухи ни с кем не мусолила, домыслами не терзалась.
Почти каждый день я ходила с ней в ателье. Передо мной вдруг распахнулся таинственный женский мир, и я с восторгом в него ныряла: листала модные журналы, наблюдала за примерками, болтала с портнихами, рассматривала ткани, впервые училась рукоделию.
Дом Маши казался сказочным сундучком, надёжно запертым от окружающего мира. На кровати — лоскутный плед из разноцветного ситца, на окне — матрёшки, по коридору тянулись цветастые тропки лохматых половиков из квадратиков драпа, всюду, даже кое-где на полу, росли грибами подушки с аппликациями, в шкафу прятались тапочки-мышки из искусственного меха. Особенно нарядной была маленькая кухня со скатертью на столе, самоваром и курочкой-грелкой на заварочном чайнике. В буфете красовались хохломские вазочки, плошки, доски, ложки и такие же подносы-панно на стенах. Фарфор был гжельский — нежные чайные пары и суповые тарелки. Клиентки знали, что любит Маша, и запросто приходили к ней в гости.
Только мужчины и детей не было в этом доме. Баба Настя надёжно отвадила меня от женских гаданий, незадолго до смерти сказав, что Машеньке не повезло: ещё в школе ей, самой красивой девчонке, кто-то нагадал одиночество. В войну Маша не верила совершенно, а вот пророчество, которого сильно боялась, сбылось: её всегда любили, но она, как заговорённая, влюблялась только в женатых мужчин...
В то лето Маша сшила мне первое длинное платье, не совсем до земли, но намного ниже колена. Тогда ни женщины, ни, тем более, девочки длинных платьев совсем не носили, обычной была длина точно по колено, как у юбок военного образца. Я же до сих пор не отставала от товарищей и гуляла в мальчиковой одежде, чтобы лазать по заборам, деревьям и гаражам, кататься на лёшкином велике, балансировать по кромке хоккейной коробки, разве что в футбол не играла. Конечно, я приехала к тёте в брюках, в рубашке, со свитером на прохладную погоду, ведь дома из платьев в шкафу висела только школьная форма!
Маша, увидев мой гардероб (это в тринадцать-то лет!), всплеснула руками и сказала, что самое время заняться волшебством. На первой примерке я чуть не задыхалась от счастья! Крутилась так и этак перед огромным зеркалом ателье, подбирая юбку на манер дам в пышных платьях. Любуясь мною, Маша спросила:
— Вы поедете на бал?
— Непременно!
Чему мне не пришлось учиться, так это не забывать кокетливо подбирать подол на лестницах и одним движением окидывать сиденье крылышком платья. Иначе зачем же его одевать?! Я наконец поняла, чего сильно-сильно желаю: сбежать в совершенно другой мир! Туда, где живут красивые женщины, где войны нет и в помине.
Лето пролетело романтической кинолентой. Домой я вернулась принцессой с чемоданом обновок. Там же лежали пяльцы, иголки, канва, напёрсток, набор ниток и ткань для вышивки, а ещё начатая небольшая картина. Для мальчиков сшила игрушки: Лёшке — лохматого чертика с рожками и хвостом, Стёпе — забавного лобастого щенка с длинными ушами.
 
Лето у нас прихотливое, тёплую погоду в несколько дней может согнать наглый ветер, растворить в ледяном дожде, а через пару недель запросто натащить снег, так что я решила каждый тёплый денёк наряжаться в платья и обязательно их носить дома, как Маша. Мама смотрела на меня с удивлением. В отличие от сестры, она не придавала особого значения одежде: лишь бы было недорого и практично. А я поверила, что на самом деле родилась счастливой: ведь моя тётя умеет сделать счастливой любую женщину! Только волшебницы даже в сказках почему-то всегда одиноки...
Лёшка, увидев меня в голубом волане до пят с пяльцами в руках, споткнулся о бордюр, но сделал вид, что отвлёкся на что-то в окне и утопал домой, а Стёпа запросто сел рядом. Он сразу привык к моим нарядам, они ему нравились, а мне ходить в брюках больше не хотелось.
— Красивое платье.
— Спасибо! Это всё тётя нашила.
Одна ромашка посреди пяльцев уже красовалась. Самая светлая, самая крупная, с выпуклым оранжевым сердечком. Лепестки её то приподнимались, то отгибались, были совсем как живые. На переднем плане ещё четыре ромашки вот-вот встретятся белыми пальцами среди стебельков и травинок, появится божья коровка, а над ромашковым полем раскинется синь.
Стёпа смотрел, как бисеринками появляются крестик за крестиком, как я сверяюсь со схемой, вдёргиваю новую нитку, закрепляю на изнанке, потом оглянулся на тополь. Под ним валялась ветка. Видимо, кто-то из мелких лазал на дерево, спускаясь, повис, хотел спрыгнуть, да так вместе с ней и хрястнул. Стёпа выломал небольшую прямую палочку, ножиком ошкурил, огладил концы и тоже принялся за работу. Свежий тополь хорошо поддавался — только стружки успевай сдувать! Я вышивала — Стёпа резал. Уличный шум куда-то исчез, каждый из нас занимался своим делом. Пройдёт ещё тысяча лет — ничего не изменится.
Стёпа хорошенько подул на палочку и я увидела раскосые с прищуром глаза под бровями-стрелами, квадратный подбородок, высокие скошенные скулы, упрямые вздутые губы. Идол был в шлеме, в кольчужке, со щитом и мечом. Теперь я, не отрываясь, смотрела как Стёпа работает ножиком.
— Ты знаешь, — заговорил он, — Я подумал, не буду прятаться. Воевать пойду.
— А как ты воевать пойдёшь? — удивилась я, — Ты же мальчик ещё, пацан!
— А как дети на войне воевали? Как-нибудь. Но ушами, точно, хлопать не буду. Надо в спортивную секцию записаться. Если будет война, так хотя бы готовиться, что толку трястись.
Я смотрела на ножик в его руках и вдруг поняла: за лето Стёпа не просто вытянулся, стал молчаливей — он повзрослел. Рядом со мной не мальчик играется с палочкой, и если случится война, он, не задумываясь, пойдёт воевать — нас защищать, детей и женщин. А пока он сидел рядом, я на него никак не могла насмотреться, запоминала...
Идол получился рельефный, с точёными формами, решительный, даже суровый. Надо ж так, не знала, что Стёпа умеет резать по дереву!
— Тебя отец научил?
— Отец?.. Никогда не видел, чтобы папа резьбой занимался. Он же историк. Книги читает, лекции. Это ножик резал, я только палочку для него выбрал.
— Так ты первый раз?
— Ты ведь тоже первый раз вышиваешь картину, а будто всю жизнь вышивала. Не знал, что такое бывает, думал, этому надо долго учиться.
— Может, и надо, но только не мне. Тётя говорит, она тоже словно с иголкой в руках родилась. Я на следующий год опять к ней поеду, платья буду учиться шить. Идол у тебя совсем настоящий! Он ведь на самом деле языческий бог, силу имеет, народ охраняет?
— Держи. Пусть тебя теперь охраняет.
Я взяла тёплого идола, и вдруг война в моей голове совершенно исчезла. Я просто отдала её идолу, всем мужчинам, поверила, что меня защитят.
 
Мы ещё не знали, что это был последний наш год вместе. Через месяц зеркальце упало на каменный пол, пришлось выкинуть его осторожно, не заглядывая в осколки. Этой же осенью Лёшкина семья неожиданно засобиралась в дорогу и скоро воссоединилась с родственниками у моря, а Стёпа на осенние каникулы уехал из Красноярска к отцу в Иркутск, за книгами, которые тот забрал с собой, да так у него и остался — тоже решил стать историком. К матери, которая вскоре вышла замуж, он вернулся уже другим...
Я в отъезде была, когда это случилось. Люба потом рассказала: тётя Нина, стёпина мама, над гробом, когда военные поставили его у подъезда, убивалась, рыдала, что не верит, не может поверить, потому что не видит сына. А гроб запаянный был, с крошечным мутным окошком. Отец рядом плакал, совсем седой, постаревший. Стёпа сгорел в БТРе. Когда я об этом узнала — увидела внутренним остекленевшим взглядом на фоне зловещих в своей пустынности гор чёрный, раскуроченный взрывом, обгоревший БТР... И надпись на могиле: «Сибирцев Степан Максимович. 16.01.1965 - 17.07.1984»
 
Стёпа... Ты как там?.. Мы уже бабушки-дедушки, а тебе так и осталось навсегда девятнадцать. Вот я и о тебе написала. О твоих ушах, которые как анемоны. О твоём идоле. О ромашковом поле. Не о смерти я думаю, тебя вспоминая — о детстве, о дружбе, об анемонах, о жизни...
А Лёшка так и потерялся где-то на просторах... родины ли... чужбины? Да какая, собственно, разница.
 
2016
Copyright (с): Ольга Немежикова. Свидетельство о публикации №361126
Дата публикации: 11.04.2017 15:11
Предыдущее: Лучше вытряхнуть обидыСледующее: Был чистый лист — я долго рисовала

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить рецензию или проголосовать.
Тема недели
Присоединяйтесь!
Положение о проекте
Дмитрий Чарков
Формат jpg. Cтраница 1
Формат pdf. Cтраницы 1-2
Удостоверение Писателя
нового века в pdf
Форум проекта
Документы и списки
Устав и Положения
Документы для приема
Органы управления и структура
Региональные
отделения
Форум для членов МСП
Писатели нового века
Льготы для членов МСП
"Новый Современник"
Приглашаются волонтеры!
Направления
деятельности
Реквизиты и способы оплаты взносов
Билеты и другая атрибутика
Порядок освобождения
от оплаты взносов
История МСП
Бизнес-ланч для авторов
Коллективные члены
МСП "Новый Современник"
Редакционная коллегия
Информация и анонсы
Приемная
Судейская Коллегия
Обзоры и итоги конкурсов
Архивы конкурсов
Архив проектов критики
Английский Клуб
Положение о Клубе
Зал Прозы
Зал Поэзии
Английская дуэль
Поэтический турнир
«Хит сезона» имени Татьяны Куниловой
Издательство
"Новый Современник"
Новости, анонсы, объявления
Бизнес-ланч для авторов
Книжные серии Союза писателей
Типовые расценки на печать книг