Наши юбиляры
Николай Вуколов
Поздравления юбиляру
Награды и достижения
Видеоклипы Николая Вуколова на YouTube








Главная    Новости и объявления    Круглый стол    Лента рецензий    Ленты форумов    Обзоры и итоги конкурсов    Презентации книг    Cправочник писателей    Наши писатели: информация к размышлению    Избранные блоги    Избранные произведения    Литобъединения и союзы писателей    Литературные салоны, гостинные, студии, кафе    Kонкурсы и премии    Проекты критики    Новости Литературной сети    Журналы    Издательские проекты    Издать книгу   
Мнение. Критические суждения об одном произведении.
Читаем и критикуем.
Презентации книг
наших авторов
Анна Гранатова
Фокстрот втроем не танцуют.
Приключения русских артистов в Англии
Вход для авторов
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Сделать стартовой
Добавить в избранное
Наши авторы
Знакомьтесь: нашего полку прибыло!
Первые шаги на портале
Правила портала
Новости и объявления
Блиц-конкурсы
Тема недели
С днем рождения!
Клуб мудрецов
Наши Бенефисы
Книга предложений
Справочник писателей
Писатели России
Центральный ФО
Москва и область
Рязанская область
Липецкая область
Тамбовская область
Белгородская область
Курская область
Ярославская область
Калужская область
Воронежская область
Северо-Западный ФО
Санкт-Петербург и Ленинградская область
Мурманская область
Архангельская область
Калининградская область
Республика Карелия
Вологодская область
Приволжский ФО
Cаратовская область
Cамарская область
Республика Мордовия
Республика Татарстан
Нижегородская область
Пермский Край
Южный ФО
Ростовская область
Краснодарский край
Волгоградская область
Город Севастополь
Республика Крым
Северо-Кавказский ФО
Северная Осетия Алания
Уральский ФО
Cвердловская область
Тюменская область
Челябинская область
Сибирский ФО
Республика Алтай
Республика Хакассия
Красноярский край
Омская область
Новосибирская область
Кемеровская область
Иркутская область
Дальневосточный ФО
Магаданская область
Приморский край
Cахалинская область
Писатели Украины
Писатели Белоруссии
Писатели Молдавии
Писатели Казахстана
Писатели Узбекистана
Писатели Германии
Писатели Франции
Писатели Литвы
Писатели Израиля
Писатели США
Писатели Канады
Журнал "Фестиваль"
Журнал "Что хочет автор"
Журнал "Автограф"
Журнал "Лауреат"
Положение о баллах как условных расчетных единицах
Реклама

логотип оплаты

.
Произведение
Жанр: Любовно-сентиментальная прозаАвтор: John Maverick
Объем: 22643 [ символов ]
Спящая красавица
Написано в соавторстве с Юлией Вереск
 
Не всякая рыба ищет, где глубже, есть и верхоплавки, а сильный человек выбирает пути непрямые, опасные. Как будто пытается продемонстрировать себе и другим собственные неординарность, отвагу и кураж. А нет ее, отваги, есть только безалаберность и неумение ценить жизнь. Вот и девочка та полезла зачем-то в горы, а вернулась на геликоптере скорой помощи, опутанная бинтами и трубками, как легкомысленная муха – паутиной. Единственная выжила из группы молодых, таких же, как она, глупых ребят. Остальных из-под лавины извлекли мертвыми – а кое-кого и вовсе не смогли откопать.
 
В первый раз она явилась мне черно-белой, точно старая фотография. Сумеречные тени ресниц на щеках, молочная невинность кожи, угольные росчерки волос на подушке. На губах – корка запекшейся крови. Прозрачные, будто сосульки, пальцы поверх одеяла. В коридоре терпеливо дожидались вердикта врачей отец и мать – толстогубый господин в брендовом костюме и маленькая, всклокоченная фрау, по виду домохозяйка, а так – кто ее знает. Не плакали, не вскакивали навстречу всякому выходившему из палаты врачу, а просто сидели, не глядя друг на друга, и молчали. Мужчину я с того дня больше не видел, а женщина несколько раз приходила. Стояла у постели больной – безучастно, как над могилой, то пряча худые, со вздутыми венами руки в карманы, то тиская одну в другой, то переплетая на груди. Она зачем-то приносила яблоки и апельсины и водружала на прикроватную тумбочку – церемонно, словно возлагала цветы. Медсестры и медбратья потом без малейших угрызений совести поедали фрукты, забрызгивая свои халаты жирными каплями сока.
 
Я не разглядел тогда ни округлого, с ямочкой, подбородка – свидетельства мягкости характера, – ни золотых, еловыми веточками, бровей, ни маленького шрама на лбу, над переносицей, придававшего ее лицу выражение скрытого страдания и одновременно полудетского, наивного любопытства. Отметил только контрасты и полутона и – тоже фотографический, по сути, эффект – бледную ауру вокруг беспомощно распластанного на больничной койке тела, как будто каждая его пора излучала свет.
 
Была пятница. Я отдежурил полдня и, покинув больницу, окунулся в акварельную весну, в тепло и цветение. От асфальта поднимался сладковатый пар. Голубели хрупкие островки подснежников. Мокрые крокусы на газонах жадно впитывали солнце. Куст японской айвы не ко времени распушился красным, вытесняя из памяти черно-белую девушку, запах лекарств и страха, испарения боли. И не верилось, что всего в паре десятков километров отсюда снежные лавины убивают людей.
Следующие два дня прошли в мелкой суете, ночи – в кошмарах.
 
Чернильная пустота взрывается ослепительно-белой ледяной волной. Миллиарды острых сверкающих на солнце игл вонзаются в лицо и незащищенные перчатками руки. Лавина накрывает с головой, словно взбесившаяся снежная стихия решила смести с лица земли все живое. Волна следует за волной, рассыпаясь колючей пылью, из-под которой ни вынырнуть, ни вдохнуть. Единственное, что я слышу, – пронзительный, тонущий в нарастающем грохоте женский крик. Ни неба, ни земли не существует – все смешалось в белый вихрь, подхвативший меня и увлекающий вниз. У смерти есть цвет и он - ослепительно белый.
 
Крик. Чей-то полный ужаса, беспомощный и бесполезный крик. Лишенный зрения и какой бы то ни было опоры, я хватаюсь за него. Доля секунды до Большого взрыва, когда начнется необратимый процесс, уносящий в небытие островки надежд, куски прошлого, мозаику лиц. Точка отсчета – ее крик.
 
Цвет смерти – белый.
 
Отчаянный рывок в невесомости – к ней. Ни лица, ни имени, ни образа. Но рука хватает в бурлящем водовороте снега тонкое запястье. Невидимая сила швыряет нас друг к другу. Отравленные снегом, ослепленные, захлебнувшиеся, мы скатываемся по склону, и нас вновь накрывает непроницаемая белизна. Еще одна волна... Удар.
 
Я резко открываю глаза. Темнота. Моя комната. Но кажется, что кровать подо мной еще вздрагивает, и колебания пружин затихают очень медленно, пока не наступает полная тишина. Провожу по лицу горячей ладонью, приходя в себя. "3:40" светится на дисплее будильника.
Что стряслось? Я нечаянно вторгся в ее сны? Пора бросать эту работу. Из белого кошмара вспоминаю только одну деталь. Ее рука в снегу. Ярко-желтый катетер на запястье, неуклюже и второпях прилепленный пластырем. На губах льдинкой тает смутное, как будто из какой-то иной жизни знакомое имя – Валерия.
 
Валерия... Вот так надо тебя называть? Ты этого хочешь, да? После выходных я нашел ее, конечно, не похорошевшей – а словно духовно преобразившейся. Ее черты заострились и в то же время как будто очистились. Страдание покинуло их. Разгладилась ломаная линия бровей. Губы размягчились и посветлели, тронутые легкой улыбкой.
 
Некоторые мужчины не переносят женских слез, а я всегда немею и впадаю в ступор от женского смеха. Он кажется мне оскорбительным, исполненным презрения. Что бы ни было его причиной, я почему-то уверен, что потешаются надо мной. Насмешка, плевок, от которого все холодеет внутри, так что остается одно – убежать и спрятаться и с тоской перечитывать сказку о принцессе Несмеяне, которая не раздает мужчинам пощечины, не вышучивает и не высмеивает, а лелеет в сердце тихую, благородную грусть.
 
Не так улыбалась она, моя Валерия. Не надменное веселье, а счастливое удивление ребенка, глядящего в глаза чуду, сияло на ее лице. В каких неведомых мне волшебных мирах моталась ее отлученная от тела душа? Прикрытая тонким одеялом грудь едва заметно вздымалась и опадала в такт дыханию. Вернее, дышал за нее аппарат, но иллюзия чуткой, беззаботной дремоты была настолько полной, что, если бы не нагроможденные вокруг консоли, осциллографы, питательные трубки, капельницы, я бы поклялся, что девчушка прилегла отдохнуть. Стоит коснуться ее плеча – и ресницы взметнутся, обдав синевой, и улыбка вспорхнет с губ, как испуганная стрекоза с лепестка кувшинки.
 
Уход за лежачими больными оставляет мало времени для мечтаний. После обеда в отделение привезли еще двоих – тяжелых, и я крутился как белка в колесе, бегая из палаты в палату. Сделать перевязку, померить давление послеоперационному, ввести обезболивающее, разнести лекарства, обработать пролежни парализованному старику. Неприятная рутина. Но – странное дело – опостылевшие обязанности я выполнял не как робот, не механически, как обычно, – нет, я чувствовал себя живым, и люди вокруг меня были живые. Вот как меняет реальность внезапно сверкнувшая гармония.
 
Как только выдавалась свободная минутка, я спешил к Валерии. Состояние стабильно-тяжелое, прогноз не ясен. Она не открывала глаз, не стонала, почти не шевелилась, но ее кожа теплела от моих прикосновений. Только в конце смены мне удалось заглянуть в историю болезни.
 
«Эдна Лаурен, двадцать два года. Студентка». Странно, мне казалось, что девочке не больше семнадцати.
 
Я все равно продолжал звать ее Валерией. Четыре слога, окрашенных нежностью. Хрупких, как то бесконечно ранимое, тончайшее доверие, которое постепенно установилось между нами. Можно ли общаться с больным, находящимся в коме? – спрашивают родственники, врачи, экстрасенсы. Можно, – отвечу, – если любви и понимания хватает на двоих. Я угадывал ее просьбы по едва заметным сигналам: по упавшему из окна лучу, по изменившейся плотности воздуха. Знал, когда ее телу холодно или неудобно лежать, когда надо поправить подушку или принести второе одеяло. Когда Валерии становилось одиноко – старался быть рядом. Хотя бы на минутку забежать – сказать ободряющее слово. Засыпая, призывал ее и верил, что она откликнется на зов, придет. И она приходила.
 
Она приходила молча – моя Несмеяна. Всплывала из неведомых глубин сна, как всплывает вслед за знакомым запахом воспоминание. Ее лицо выныривало из океана ночных фантазий – теплое и ясное, знакомое до малейшей черточки и родное. Валерия обретала плоть.
Тонкие пальцы постукивали по стеклу, и я шел навстречу этому слабому звону – открывать балконную дверь. Нет, не открывать – распахивать широко, чтобы впустить ночную гостью, как давно распахнул полное надежд сердце – для нее одной. Моей Валерии...
Я подхватывал ее – переносящую босую ножку через порог, и она впрыгивала мне в объятия – каждым сладостным изгибом цветущего женского тела, дурманящим ароматом волос и предплечий. Я целовал ее, желанную до боли, каждый миллиметр душистой кожи, отдающий медленным жаром ее любви, зарываясь лицом в горячую впадину за ее маленьким ушком и не видя, не помня ничего, кроме Валерии.
 
Я кружил ее по комнате, сам захваченный неодолимой властью ее податливости. Лишь сомкнутые на моей шее пальцы и наступавшие мне на ноги босые маленькие ступни, когда она, оступившись, заливалась застенчивым смехом, напоминали мне о том, что я еще на земле.
Валерия смеялась совсем не так, как остальные. Ее смех, как вздрагивание серебряных струн, увлекал и подбрасывал ввысь мою душу – так бережно, так ласково, что она расцветала, оживая. Без страхов, без сомнений, доверчивая, как младенец, впервые увидевший свет. Зная, что будет принята любой – до самых темных закоулков, в любой причудливости и любой перемене. Вся без остатка - принята и согрета волшебным смехом, улыбкой полуоткрытых губ, ласковым блеском прячущегося за ресницами неба.
Я умирал, я плакал в ее объятьях, навсегда избавившись от страха быть не так понятым, выглядеть неуклюжим. Я забывал, что означает неловкость. Это слово стало пустым звуком, сброшенным бабочкой коконом. Смех Валерии расколдовал и освободил меня – воздушно сиреневый, ласкающий, добрый, как руки самого близкого существа.
 
В каждом ее просящем стоне и каждом захлебнувшемся в экстазе вскрике я находил свое освобождение. Я терял и обретал себя, снова и снова, отыскивая во тьме ладонями и губами ее вздрагивающую, наливающуюся от моих настойчивых ласк, грудь. Собирал губами каждую каплю, которую источало ее бьющееся под моим телом тело. Пил ее, как нектар, который воскрешал меня – без устали и без остатка. Бежал за ней, а она увлекала меня в ту высь, где рождались когда-то звезды, в танец Изначальности – святой и пламенный, где слова остались за гранью, где сбросили последние одежды наши тени и от нас, несущихся в сладостном вихре, не осталось даже памяти...
 
– Валерия, кто ты? – еще чуть хриплым голосом прошептал я, наблюдая как блики ночника греют ее отдыхающее от недавнего бега тело и отливают нитями света в разметанных по подушке волосах. – Как ты делаешь то, что ты делаешь со мной?
 
– Твоя женщина, – отозвалась она. – Смеющаяся Несмеяна.
– Но откуда ты знаешь?..
– Зачем мне знать? Я вижу.
 
Я удивленно рассматривал ее, пытаясь разгадать, что такое можно прочесть вот, например, в ее родинке на правой груди или в светлых метелочках несимметрично поднятых бровей. Или в темных стрелках от ресниц.
 
– Не так, неправильно смотришь, – засмеялась она, хлопнув ладонью по покрывалу. С игривым вызовом, словно пыталась меня переспорить. Она ткнула пальцем мне в грудь, и ноготок царапнул меня где-то в районе сердца. Я поймал ее руку и притянул к себе. Валерия приблизила свое лицо к моему и распахнула ставшие вдруг серьезными глаза. Я смотрел в них долго. Мир передо мной плавно сдвинулся, словно кто-то осторожно, но уверенно начал смещать оси координат, ее лицо стало меняться, и знакомые черты его поплыли, преобразуясь в десятки новых, знакомых и незнакомых мне образов, и я нырнул вместе с ней, в неизведанное пространство, куда она позвала.
Я вдруг ощутил, как в груди начинает просыпаться что-то невероятное – как призрачные, переливчатые ленты северного сияния. Они сплетались во мне в узоры, распускались легкими, как паутинки, нитями всех оттенков и каждая нить звучала – то жалобным эхом, то восклицанием восторга, то вздохом надежды, то пронзительным вскриком последней покидающей родину птицы.
 
Я замер, переживая это новое, поселившееся во мне. А Валерия, загадочно кивнув, прильнула к моему плечу, обвила меня руками и затихла.
 
Грубый толчок, шок пробуждения. Уши заложило писком, настолько высоким, что кажется, будто кричит летучая мышь. В ординаторской темно, только на панели горит беспокойно желтый квадрат с номером восемнадцать. Валерия... Валерия?! Я вскакиваю, путаясь в обрывках сновидений, в безжалостно разодранном на клочки дымчато-золотом шлейфе радости. Несусь к ее палате, на бегу выхватывая телефон и вызывая дежурного врача. Мысли еще спят, голова пустая и гулкая, как больничный коридор, но в груди ширится страх. Только не это! Не потерять ее! Не сейчас, когда мы по-настоящему встретились, только-только обрели себя и друг друга...
 
Она спокойна и безучастна, как всегда: бледные губы кривятся неземной, потусторонней как будто, улыбкой, вялая рука упала с одеяла – но приборы жизнеобеспечения взбесились. Звонят и гудят, грозно мигают лампочками. Давление падает. Сердце не справляется – ему не хватает любви и внимания, обычной человеческой заботы. Ему не нужны ни материнские фрукты, ни мои бесполезные грезы. Я, жалкий идиот, чуть не проспал самое прекрасное, самое дорогое из всего, что когда-либо случалось в моей судьбе.
Вспыхивает свет. Палата наполняется людьми. Усталый врач, реаниматолог в запотевших очках, две медсестры – одна из хирургического, другая не знаю откуда, и мы вместе пытаемся спасти мою Валерию. Пол скользкий, что-то разлито, я спотыкаюсь, точно слепой – после темноты свет режет глаза.
 
Кретин, пустой мечтатель, – продолжаю казнить себя. – Нафантазировал с три короба, а что толку? Вот, на аппаратах лежит девушка, тяжело травмированная, вокруг нее – врачи. Сонные и чертыхаются вполголоса, но работу свою делают – и только благодаря их работе больная еще жива. Просто и прозаично. Вещи вокруг становятся плоскими и скучными, мир – серым, без единого проблеска. Чудес не бывает, каждому воздается по его стараниям.
«Не уходи, пожалуйста, – молю я, прекрасно понимая, что это ни к чему. У нее умирает мозг, падает уровень глюкозы в крови и зашкаливает креатинин. – Валерия, не уходи, вернись! Ты меня слышишь?»
 
От апельсиновых корок на тумбочке пахнет остро и свежо. В голове возникает нелепая картинка: больная ночью выходила из комы и ела апельсины. От них ей и сделалось плохо. Я, должно быть, чокнулся с испугу.
 
Издалека, пробившийся сквозь многокилометровые слои мрака, сквозь космос и ледяной холод, сквозь все на свете снежные лавины, синусоиды осциллографов, душные одеяла, отчаяние и смерть, приходит ее ответ: «Слышу... Тео...»
 
Это было как данное слово, как обещание любви. Валерия вернулась. Ничто больше не могло разлучить нас. Она снилась мне ночами, а днем я снился ей. Так что мы все время проводили вместе, в том сумрачном измерении, где грань между сновидением и явью стерта. Я сам то и дело впадал в состояние близкое к летаргии: засыпал стоя или на ходу, в ординаторской – и не только во время ночного дежурства, – над тарелкой супа или с чашкой кофе в руке, переходя улицу или поднимаясь на лифте. Иначе как объяснить то, что Валерия постоянно находилась рядом, улыбаясь, манила, таинственно заглядывала в глаза? Мы походили на двух детей, играющих в перетягивание одеяла – я пытался вытащить ее в мир, она увлекала меня в грезу.
 
«Ты переутомился, Тео», – сочувственно качали головами коллеги.
Дело кончилось тем, что меня принудительно на четыре дня отправили в отпуск. Хорошо, хоть не уволили.
 
Мы шли по мощеному тротуару вдоль озера, и от воды поднимался густой туман. До рассвета оставалось несколько часов, но Валерии вздумалось вытащить меня в эту рань полюбоваться дремлющими у самой воды ивами. А может, ей просто хотелось поговорить.
Разговаривать в предрассветном безмолвии, когда ни одного человека на тропинках парка не встретишь – это как диалог в первозданности. Здесь даже молчание – ответ.
 
– Сколько, ты думаешь, лет этому озеру? – спрашивала она, отставая от меня на полшага, так, что мне периодически казалось, будто я иду один. Только постукивание каблуков, напоминало о ее присутствии.
 
Я наблюдал, как поднимаются и тают струйки тумана, обволакивая ныряющие в озеро ветви. Дышалось легко и свободно. Запах росы разливался бодрящей прохладцей.
– Оно старше, чем город.
Вместе с нами плыли через легкое марево несколько уток. Легкие всплески воды и наши шаги были единственными звуками в парке.
– Неет, не старше... – тянула Валерия. Мне почудилось, или она правда вздохнула? – А сколько лет этим ивам?
Я скользнул взглядом по черным силуэтам деревьев.
– Они точно старше меня.
Валерия рассмеялась.
– Нет, Тео.
 
Я пожал плечами. Мы свернули на песчаную тропинку, в глубь парка, где начинался редкий сосновый лесок. Прошлогодние шишки то и дело попадались под ноги. Я подождал, пока Валерия снимет туфли. Она решила идти босиком, а меня эта вынужденная задержка отчего-то раздражала. Необъяснимо хотелось вперед, туда, где между влажными стволами сосен закипал туман. Да и вряд ли хорошо бродить по росе разутым. Все-таки еще не лето.
Мы двинулись дальше. Я вдыхал полный запахов воздух, и голова тихонько кружилась. Вот они – издержки городской жизни. Организм вынужден приспосабливаться к тому, что когда-то было его стихией. Шишки хрустели под ногами. Некоторые, подпрыгивая и кувыркаясь, обгоняли меня – видимо, Валерия, вспомнив старую забаву, пинала их за моей спиной.
 
– Думаешь, зачем мы идем? – спросила она.
– Зачем? Гуляем, наверно, нет?
Она снова засмеялась, и мне почудилась в ее голосе чуть уловимая грусть.
– Это ты гуляешь, Тео. Каждый думает, что знает, зачем он идет. Но не всегда его догадки верны.
Я тоже улыбнулся. Ей нравилось говорить загадками.
– Лес скоро кончится, – почему-то снова с грустью добавила она.
– Там набережная, – ответил я, – я этот парк с детства знаю. Там осока и ступеньки к воде. И лавочки. Можно посидеть и помечтать вместе.
Она молчала. Шишки продолжали обгонять меня и катиться по тропинке, пока не терялись в траве.
– Там то, что старше тебя, Тео. Намного старше, – вдруг произнесла она.
– Ну, – взмахнул я руками. – Конечно, старше. Набережную построили лет за пятьдесят до моего рождения.
Она почему-то не ответила.
 
Между соснами возникали просветы, предрассветное небо проглядывало сквозь шершавые стволы.
– Запомни этот лес, Тео, – вдруг попросила Валерия, – вот этот сегодняшний лес. Хорошо?
Я немного удивился, но перечить не стал. Зачем она спрашивает – разве я забуду то, что связано с нами?
– Конечно, – согласился я.
– А побежали? – с нахлынувшим вдруг азартом предложила она.
Мне передалось ее хулиганское настроение, и отчего-то сделалось радостно. Словно мы затевали какую-то захватывающую дух игру. Даже почудилось, что мы – два подростка, поспорившие, кто первым доплывет до того берега.
– А давай!
– Тогда я считаю, – начала Валерия. – Раз... – что-то внутри меня нетерпеливо подпрыгнуло. – Два... – я затаился, упираясь ногами в песок. – Три!!! – победно выпалила она, и мы, сбивая друг друга с ног, рванули сквозь сосны. Ветер засвистел в ушах. Светлеющее небо стало совсем близко. Еще минута, полминуты, несколько секунд...
 
Я вырвался на простор, задыхаясь, и еле успел затормозить, чтобы не влететь с размаху в старенький каменный парапет. Сердце колотилось от восторга. Рубашка взмокла. Еще смеясь, я обернулся к Валерии. Но набережная была пуста. И тропинка до темнеющего пролеска – тоже. Еще не понимая, я покрутился на месте, прислушиваясь, не донесутся ли ее шаги. Но царило безмолвие.
 
В груди сделалось неожиданно пусто. Медленно осознавая произошедшее, я повернулся лицом к воде. Поднял голову. Мой взгляд, блуждая, коснулся горизонта. Начало всходить солнце, огромными - во все небо - лучами заливая небосвод, воскрешая из зыбкого воздуха, теней и тумана силуэты кустов и берез на том берегу, скамейки, следы на песке, оставленный кем-то в траве зонтик, выщербленные ступеньки набережной, заросли осоки.
 
Оно залило и меня. Оторопевшего, забывшего в этот миг обо всем. Я не видел и не помнил ничего, кроме солнца, последним аккордом утвердившего мир. Мир и меня в этом мире.
 
Я проснулся в горячем поту – взволнованный и дрожащий. «Она умерла» – была первая мысль. Не знаю, почему именно так подумал, но мысль оказалась совершенно четкая, оформленная, как будто кто-то негромко, но ясно произнес эти слова у меня над изголовьем. Не помню, как трясущимися пальцами застегивал рубашку, как бежал в больницу, распахивал на полном ходу дверь палаты. По ушам сразу – резко – ударила тишина, не работала система жизнеобеспечения. Сердце зашлось от страха.
 
Она полусидела на кровати. Не моя спящая красавица, не смеющаяся Несмеяна. Не Валерия – Эдна Лаурен. Кольнула меня, остолбеневшего на пороге, взглядом чужих темно-карих глаз. Комкая бледными пальцами одеяло и запинаясь, деревянным языком выговорила:
– Вы кто? Мы знаем друг друга... кажется... А где мама? – и бессильно откинулась на подушку. Она была еще очень слаба. Я не успел ответить, потому что в палату, обдав ароматом яблок, ворвалась мать, совсем не торжественная, слезливая и растрепанная.
Потянулись недели восстановления, и чем больше она крепла, тем больше проявлялось в ней то незнакомое, чуждое, неприятное, от чего я всегда в женщинах шарахался. Ужимки, шуточки, глупое девичье заигрывание. Юная дурочка, девчонка, пустая и мелкая, видно, решила меня очаровать! Тянулась ко мне. Что-то помнила? Да нет, не могла она ничего помнить. Наверное, злилась, что я не ведусь на ее уловки. Я тоже злился – и тем сильнее, чем основательнее сковывала меня былая неуклюжесть. Куда делась беззащитная простота моей Валерии, ее музыкальный голос, ее одновременно мудрая и наивная доверчивость?
 
Эдна Лаурен все делала ненатурально. Театрально рыдала, узнав о гибели своих подружек и друзей-альпинистов. Наводила лживую краску на щеки и губы. Кокетничала со мной и еще одним медбратом, Эгоном Шварцем, и с его стороны встречала отклик – не с моей. Я был рад, когда она выписалась, наконец, вот только...
 
Только иногда – особенно ранней весной, когда на газонах распускаются крокусы и одинокий кустик японской айвы не ко времени, всегда не ко времени вспыхивает алыми цветами – я вспоминаю свое прекрасное сновидение, фантазию, мечту, и думаю: ведь где-то я нашел ее, в себе ли самом? А вдруг просто не заметил, проглядел под болтовней и смешками, под неказистой маской Эдны Лаурен – настоящую, внутреннюю Валерию? Возможно ли, что сквозь фальшивую мелодию проступают нежные звуки скрипки? Что из-под бурых торфяных кочек бьют синие родники? Что стоило ей улыбнуться по-другому, по-особому, чуть искоса, чуть туманно посмотреть – и ее искусственность и кокетство слетели бы, как ненужная шелуха? Ну, не мог я просто взять и выдумать – это очарование, эту глубокую, как озеро, красоту, нет ее во мне.
 
(с) Юлия Вереск
(с) Джон Маверик
Copyright: John Maverick, 2015
Свидетельство о публикации №338757
ДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 29.01.2015 16:27

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить рецензию или проголосовать.

Рецензии
Ольга Немежикова[ 29.01.2015 ]
   Интересный взгляд... Впечатляет преобразование чистого в маску - очень достоверно.
 
John Maverick[ 30.01.2015 ]
   Ольга, спасибо большое за отклик!

Конкурсы на премии
МСП "Новый Современник"
   
Буфет. Истории
за нашим столом
ЧТО БЫ ЭТО ЗНАЧИЛО? КОНКУРС.
Документы и списки
Устав и Положения
Документы для приема
Органы управления и структура
Форум для членов МСП
Состав МСП
"Новый Современник"
2020 год
Региональные отделения МСП
"Новый Современник"
2019 год
Справочник литературных организаций
Льготы для членов МСП
"Новый Современник"
2020 год
Реквизиты и способы оплаты по МСП, издательству и порталу
Коллективные члены
МСП "Новый Современник"
Патриоты портала
Положение о Сертификатах "Талант"
Созведие литературных талантов.
Квалификационный Рейтинг
Золотой ключ.
Рейтинг деятелей литературы.
Редакционная коллегия
Информация и анонсы
Приемная
Судейская Коллегия
Обзоры и итоги конкурсов
Архивы конкурсов
Архив проектов критики
Издательство "Новый Современник"
Издать книгу
Опубликоваться в журнале
Действующие проекты
Объявления
ЧаВо
Вопросы и ответы
Сертификаты "Талант" серии "Издат"
Английский Клуб
Положение о Клубе
Зал Прозы
Зал Поэзии
Английская дуэль
Альманах прозы Английского клуба
Отправить произведение
Новости и объявления
Проекты Литературной критики
Атрибутика наших проектов